Страница 25 из 52
Глава 18
В «Собаках» был весь спектр удовольствий. В заведении было темно, жарко, и все корчились, как черви в банке с наживкой.
Музыка оглушала, а напитки стоили невероятно дорого даже для Парижа. Мы с Бирдом сидели в углу.
– Заведение совершенно не в моем вкусе, – заявил Бирд. – Но в некотором смысле оно мне нравится.
Девушка в золотой вышитой пижаме протискивалась между столиками. Проходя мимо нас, она наклонилась и поцеловала меня в ухо.
– Дорогой, – промурлыкала она, – давно не виделись. – И тем полностью исчерпала свой запас английских слов.
– Черт побери, – сказал Бирд, – просвечивает насквозь, черт побери.
Девушка признательно потрепала плечо Бирда и двинулась дальше.
– У вас действительно замечательные друзья. – Бирд перестал меня критиковать и стал рассматривать как социальную достопримечательность, которая стоит того, чтобы на нее посмотреть.
– У журналиста должны быть контакты, – объяснил я.
– Мой Бог, конечно! – воскликнул Бирд.
Музыка неожиданно прекратилась. Бирд вытер лицо красным шелковым платком.
– Похоже на кочегарку, – сказал он.
Клуб странно притих.
– Вы были военно-морским инженером?
– Я действительно закончил артиллерийскую школу и начал служить лейтенантом. Закончил службу капитаном третьего ранга. Мог стать капитаном первого ранга, если бы случилась хоть небольшая война, или контрадмиралом, если бы война была большая. Никаких иллюзий и неоправдавшихся ожиданий. Двадцати семи лет службы на флоте вполне достаточно. Я прошел через все. В моем послужном списке больше кораблей, чем я в состоянии запомнить.
– Вы должны скучать по службе.
– Никогда. Зачем мне скучать? Руководить кораблем – все равно что руководить небольшой фабрикой. И только временами это волнующее занятие, а большей частью скучное. Абсолютно никогда ни капли не скучаю по службе. По правде сказать, никогда о ней даже не вспоминаю.
– Разве вы не скучаете по морю, или по движению, или по погоде?
– Черт побери, парень, в вас чувствуется влияние Джозефа Конрада. Корабли, в особенности крейсеры, всего-навсего большие металлические фабрики, имеющие довольно большой крен в плохую погоду. Ничего хорошего в этом нет, старина. Чертовски неудобно, правда! Военно-морской флот был для меня просто местом работы, что меня вполне устраивало. Я ничего не имею против военно-морского флота, совсем ничего не имею, я ему многим обязан, нет сомнения, но это просто работа, такая же, как и любая другая, нет ничего романтического в профессии моряка.
Раздался треск, как будто кто-то включил усилитель, и поставили новую запись.
– Живопись – вот настоящее волшебство, – разошелся Бирд. – Перевести три измерения в два или, если вы мастер, в четыре! – Он неожиданно кивнул.
Раздалась громкая музыка. Посетители, в которых тишина вызывала скованность и беспокойство, улыбнулись и расслабились, ибо теперь от них не требовалось усилий по поддержанию беседы. В баре пара английских фотографов разговаривала на кокни, и английский писатель рассказывал о Джеймсе Бонде.
Официант поставил на столик перед нами четыре рюмки, полные кубиков льда, и полбутылки «Джонни Уолкера»
– Что это? – спросил я.
Официант отвернулся, не отвечая. Двое французов в баре затеяли спор с английским писателем и перевернули один из стульев, но шум был недостаточно громким для того, чтобы кто-нибудь его заметил. На танцевальной площадке девушка в блестящем синтетическом костюме ругалась с мужчиной, который сигаретой прожег в нем дырку. Я услышал, как английский писатель позади меня сказал:
– Но я всегда просто обожал насилие. Его насилие гуманно. Если вы этого не понимаете, вы не понимаете ничего. – Он сморщил нос и улыбнулся.
Один из французов ответил:
– Он страдает от перевода.
Фотограф пощелкивал пальцами в такт музыке.
– Разве не все мы таковы? – спросил английский писатель, оглядываясь вокруг.
Бирд сказал:
– Потрясающий шум.
– Не слушайте, – посоветовал я.
– Что? – переспросил Бирд.
Английский писатель тем временем продолжал:
– …Каждый неистовый человек в этом неистовом, но банальном, – последовала пауза, – банальном мире.
Он кивнул, соглашаясь сам с собой.
– Позвольте мне напомнить вам о Бодлере. Есть сонет, который начинается…
– Так эта птичка хочет выбраться из машины… – прорезался голос фотографа.
– Говорите чуточку тише, – сказал английский писатель. – Я собираюсь прочитать сонет.
– Выпей, – бросил через плечо фотограф. – Эта птичка хотела выбраться из машины…
– Бодлер, – произнес писатель. – Неистовый, мрачный, символичный…
– Да убирайся ты отсюда, – сказал фотограф, и его друг рассмеялся.
Писатель положил ему руку на плечо:
– Послушайте, мой друг…
Фотограф нанес ему точный удар в солнечное сплетение, даже не пролив ни капли из рюмки, которую держал. Писатель сложился, как шезлонг, и рухнул на пол. Официант попытался схватить фотографа, но запнулся о неподвижное тело английского писателя.
– Послушайте, – обратился Бирд, и проходивший мимо официант повернулся так быстро, что полбутылки виски и четыре рюмки со льдом опрокинулись. Кто-то нацелил удар в голову фотографа. Бирд вскочил и сказал тихо и убедительно: – Вы пролили виски на пол. Черт побери, лучше бы вам за него заплатить. Это единственное, что вам остается. Проклятые хулиганы…
Официант сильно толкнул Бирда, и тот упал на спину, тут же исчезнув в густой толпе танцующих. Двое или трое людей начали тузить друг друга. Меня сильно ударили пониже спины, но нападающий двинулся дальше. Я встал и прижался лопатками к стене, напрягая ступню правой ноги, чтобы использовать ее в качестве рычага. Один из фотографов двинулся в мою сторону, но сцепился с официантом. На верхней площадке лестницы происходила схватка, и насилие затопило заведение. Все толкали друг друга, девушки визжали, а музыка, казалось, звучала громче, чем прежде. Мужчина поспешно провел девушку по коридору мимо меня.
– Это все англичане затеяли, – пожаловался он.
– Да, – сказал я.
– Вы похожи на англичанина.
– Нет, я бельгиец.
Он поспешил вслед за девушкой. Когда я добрался до запасного выхода, путь мне преградил официант. Шум позади меня не ослабевал – там визжали, ругались, ломали. Кто-то включил музыку на полную громкость.
– Я хочу уйти, – сказал я официанту.
– Нет, – возразил он. – Никто не уйдет.
Невысокий мужчина быстро двинулся в мою сторону. Я уклонился, ожидая удара в плечо, но получил только ободряющее похлопывание. Мужчина сделал шаг вперед и свалил официанта двумя жесткими ударами каратэ.
– Они все чертовски грубые, – сказал он, переступая через простертого официанта. – Особенно официанты. Если бы у них были получше манеры, их клиенты вели бы себя тоже получше.
– Да, – согласился я.
– Идемте, – позвал Бирд. – Не болтайтесь. Держитесь ближе к стене. Следите за тылом. Эй, вы! – крикнул он мужчине в разорванном вечернем костюме, который пытался открыть запасной выход. – Толкайте щеколду вверх, дружище, и одновременно ослабьте паз. Не задерживайтесь здесь, мне не хотелось бы покалечить слишком многих, тем более, что я этой рукой рисую.
Мы выбрались на темную боковую улочку. Недалеко от выхода стояла машина Марии.
– Садитесь, – пригласила она.
– Вы были внутри? – спросил я удивленно. Она кивнула.
– Я ждала Жана-Поля.
– Ну, вы, двое, отправляйтесь, – скомандовал Бирд.
– Как насчет Жана-Поля? – спросила меня Мария.
– Отправляйтесь, – настаивал Бирд. – Он будет в полной безопасности.
– Хотите, мы вас подвезем? – предложила Мария.
– Я лучше вернусь и удостоверюсь, что с Жаном-Полем все в порядке, – ответил Бирд.
– Вас убьют, – сказала Мария.
– Я не могу оставить там Жана-Поя, – объяснил Бирд. – Жану-Полю пора прекратить болтаться по подобным заведениям и пораньше ложиться спать. Писать можно только при утреннем свете. Мне хотелось бы заставить его это понять.