Страница 86 из 113
Так же рассуждает и Филипп Клевский в начале XVI в. «Вы должны, – обращается он к государю, – остерегаться начинать войну за дурное дело», следует поступать «в согласии с правом и справедливостью». Если вы уверены в своем праве, то можете добиваться своего «силой, коли нельзя иначе». Сначала отправьте противнику послание с требованием удовлетворить ваши претензии, а получив отказ, созовите Штаты вашей страны и испросите у них помощи и поддержки в «восстановлении своих прав». В итоге Клевскому представляются законными все виды поводов для войны (casus belli): помощь союзнику, родственнику или подданному, крестовый поход и т. д. Филипп Клевский, впрочем, сознавал широту своих взглядов. Он писал: «Ведь теологам, Монсеньор, требуется детально обсудить этот вопрос, я полагаю, что они, в отличие от меня, не предоставят вам столь широкие возможности; но я – не ученый клирик и рассуждаю лишь по своему воображению, а если вы пожелаете ради своего успокоения узнать об этом больше, то обратитесь к тем, кто печется о вашей совести»[731].
Добавим, что когда св. Фома Аквинский, под влиянием Аристотеля, в основу своих рассуждений о справедливой войне положил понятие общественного блага, то очень скоро оно стало часто использоваться государями для оправдания своих военных предприятий; как и защита королевства или отчизны, защита общественного блага была только предтечей идеи государственного интереса[732]. Более того, столь характерное для политической мысли и практики позднего Средневековья превозношение персоны и полномочий государя в военной сфере выливалось в превозношение «войн величества» или «величества и чести», которые, в противоположность «обычным войнам», где сражались против соседей или какого-либо линьяжа, означают кампании, когда «государи с войском отправляются или на завоевания в дальние страны, или на защиту и распространение католической веры»[733]. В свете этого Итальянские войны и Никопольский крестовый поход не отличаются друг от друга.
Современники сознавали, что критерий власти не отвечал больше новым политическим условиям, сложившимся после разделения христианского мира на большое количество практически суверенных государств, не подчиняющихся материальному и моральному контролю ни со стороны императоров, ни со стороны пап[734]. Они видели также, что понятия предмета (res) и причины (causa) могли дать повод для всякого рода юридических уловок. Что касается положения воюющих, то здесь проблемы почти не было, и почти все согласны были со следующим мнением Гийома Дюрана, выраженным в «Зерцале права» (Speculum juris): «Клирик может принять участие в справедливой войне, но не для того, чтобы непосредственно командовать людьми, а чтобы заботиться об их нуждах, снабжать деньгами, следить за соблюдением договоров, разрешать споры – в общем, делать все, как делала Римская церковь, когда поддержала войну в Романье против восставших городов»[735]. Клирики или монахи, переодевшиеся в воинов, с мечом в руке и в гуще сражения[736] вызывали удивление или возмущение, но зато допускалось, чтобы прелаты, имевшие «во владении какие-либо светские сеньории», могли быть напрямую причастны к военным делам; присутствие духовных пэров, таких, как епископ Бове или архиепископ Реймса, в войске французского короля также считалось нормальным. Противоречия возникали на другом уровне: в то время как светские власти стремились возложить экономические и фискальные тяготы войны не только на мирян, но и на клириков, последние, ссылаясь на свои налоговые привилегии, старались избежать обложения себя и своих доходов.
Проблема моральной ответственности воюющих, вовлеченных в несправедливую войну, давала повод для принятия разных решений. С одной стороны, существовало мнение моралистов и теологов, которое высказал Робер де Курсон: «В делах незаконных не следует повиноваться светским сеньорам, а рыцари, если они чувствуют, что война несправедлива, не должны вставать под стяги государя». Так же рассуждал Стефан Лангтон: «Если король Франции объявляет несправедливую войну королю Англии, то французский рыцарь может подчиниться приказу короля, но ему следует воздержаться от участия в войне или в начале боя покинуть его». Томас Кобхем также полагал, что епископы должны убеждать народ не участвовать в несправедливой войне, если только есть надежда, что весь народ последует этому совету и опасность смуты будет исключена[737]. Другие же, напротив, оставались верными римской традиции безусловного повиновения государю и полагали, что лишь ему пристало знать, справедлива или нет начинаемая им война, а подданные должны только следовать за ним, не опасаясь за свои души[738]. Естественно, что власти были очень заинтересованы в том, чтобы восторжествовал этот тезис, и действительно, по мере укрепления дисциплины в армиях, ужесточения системы военных обязательств, вопросы совести, «состояния души», кажется, уходили в небытие. В лучшем случае, сторонники золотой середины, как Хуан Лопес в XV в., утверждали, что подданные могут считать справедливой войну, предпринятую по «указу вышестоящей власти», если только для них не будет очевидным или ее несправедливый, насильственный характер, или что их сеньор желает притеснить кого-либо другого[739].
В конце концов серьезней всего воспринимался критерий духа, который в какой-то мере содействовал моделированию конкретных действий в войнах позднего Средневековья. Требовательные умы не преминули сопоставить причину и цель войн с производимыми ими опустошениями. Еще св. Фома Аквинский подчеркивал необходимость пропорционального соответствия между мотивами действия и его последствиями, но только по отношению к тираноубийству: в его глазах восстание против тирана законно только тогда, когда оно причиняет меньше зла, чем сотворил тиран, коего желают свергнуть. Филипп де Мезьер в своем «Послании Ричарду II», королю Англии (1395 г.), пошел еще дальше. Объяснив сначала, что причина какого-либо конфликта, кажущаяся справедливой с точки зрения «человеческой мудрости», может быть Богом в качестве таковой отвергнута, он добавляет, что в расчет необходимо также брать размеры бедствий, которые повлечет за собой начатая война. Поэтому государь без стыда для себя может сразу же отдать потенциальному противнику две трети спорного владения: например, две трети провинции, на которую они оба претендуют[740]. Эти рассуждения подразумевали взаимную ответственность сторон в случае франко-английского конфликта и необходимость раскаяния обеих сторон: «и должны короли испытывать боль, а рыцари Франции и Англии искренне раскаиваться за великое зло, что они и отцы их жестоко совершили вопреки Богу и своей доблести»[741].
В свете подобных рассуждений на эту тему друг другу противопоставлялись два вида войны, явно различавшихся по поведению участников: одна – «смертельная», ведущаяся «огнем и кровью», когда все виды «жестокости, убийства, бесчеловечности» считались допустимыми и даже систематически предписывались, а другая – «воинственная» война, «война законная», почетная, «благая», которую ведут «благие воины» в соответствии с «истинной военной справедливостью» или «рыцарской дисциплиной». Не уважать жизнь посланцев и герольдов, согласно, в частности, Филиппу де Виньолю, – «дело невиданное для доброй ссоры и справедливой войны»[742].
731
Philippe de Cleves. Instruction de toutes manieres de guerroyer. Paris, 1558. P. 3.
732
Russell F. H. Op. cit. P. 261-262, Post G. Ratiopublicae utilitatis ratio status und Staatsrason. (362). С XII в. законной причиной для войны стала защита отечества. (Ecclesiastical History of Orderic Vitalis... T. VI. P. 64).
733
Le debat des herauts d’armes de France et d’Angleterre. / Ed. L. Pa
734
Кристина Пизанская в «Книге о военном деле и рыцарстве» на вопрос, «почему только королям и суверенным сеньорам дозволено своей властью вести войны против кого-либо», отвечает такое право имеют одни лишь «императоры, герцоги, короли и другие земные сеньоры, обладающие высшей светской юрисдикцией, а „бароны и другие, сколь бы велики они ни были“, могут воевать „с разрешения, согласия или по воле своих суверенных сеньоров“ (Bibl. Nat., Paris, fr. 1243, f. 2, v°).
735
De dispensatione. // Speculum juris, IV, 57, пер. цит. по: Durand G. Rational on manuel des divins offices. / Ed. С. Barthelemy. Paris, 1854. Vol. I. P. XV.
736
B 1360 г. во время рейда французов к берегам Англии за оружие взялись не только миряне, но и английские монахи (например, аббат монастыря Бэттл), чтобы отразить это нападение (Jean de Reading. Chronicon. / Ed. J. Tait. Manchester, 1914. P. 135, Ranulph Higden. Polychronicon. / Ed. С. Babington, J. R. Lumby. T. VIII. P. 410).
737
Baldwin J. W. Masters, Princes and Merchants... (921).
738
Diez de Games (Gulierre). El Victorial. (316). P. 313. – Св. Фома Аквинский придерживался, кажется, того же мнения.
739
Soldi-Rondinini G. II diritto di guerra... (1018).
740
Mezieres Ph. de. Letter to King Richard II. A plea made in 1395 for peace between England and France. / Ed. G. W. Coopland. Liverpool, 1975. P. 126.
741
Ibid. P. 122.
742
Vigneulles Ph. de. Op. cit. Vol. III. P. 153, 152. «Пусть никто не насилует девиц и женщин, не причиняет никакого вреда беременным женщинам и не прибегает к насилию, как и подобает на доброй войне». Ришар де Вассбург отмечает до прихода в Италию лотарингского герцога Рене II «венецианцы и итальянцы вели войну, которую они называли воинственной, так что более брали в плен ради выкупа, а не убивали противников. Герцог же со своими лотарингцами стал поступать наоборот, и венецианцы стали выражать недовольство, называя лотарингцев убийцами, поскольку боялись, что и их враги будут поступать так же» (цит. по: Schmidt-Chazan М. Histoire et sentiment national chez Robert Gaguin. // Le metier d’historien au Moyen Age. Etudes sur l’historiographie medievale. / Sous la dir. В. de Guenee. Paris, 1978. P, 251).