Страница 44 из 66
– Нет, – сказал Дункан. – Нет.
Он оттолкнул зверя, и тот, поднявшись, побрел в угол. В чувствах зверей царил мир. Это было куда лучше.
– Я был бы тебе очень признателен, – заговорил Ньюн, – если бы ты послал госпоже свои извинения.
Дункан какое-то время сидел неподвижно, положив руки на колени. Наконец он кивнул, и специально для мри пояснил:
– Я приду, как только понадоблюсь госпоже, – сказал он. – Передай ей это.
– Я передам ей.
– Передай ей мои извинения.
– И это я тоже передам ей.
Дункан несколько мгновений смотрел на него, а потом, поднявшись, взглянул на дуса. Стэн негромко свистнул зверю; в ответ тот засопел, тяжело поднялся и направился в угол, где обычно спали кел'ейны.
И землянин, усевшись, еще долго возился со зверем, заботливо ухаживая за ним и успокаивая его, даже разговаривая с ним, что, казалось, нравилось зверю. Устроившись поудобнее, дус уснул. Через некоторое время уснул и человек.
Через три дня зазвучала сирена, и они покинули Нхекью и ее солнце. Следующая планета оказалась такой же безжизненной.
15
Отвернувшись от экрана, на котором сияли звезды, Дункан обнаружил позади себя своего дуса – малыш ни на шаг не отходил от него, сделавшись тенью Стэна, его предвестником; без него не происходило ни одного события в жизни Дункана. Стэну не хотелось касаться зверя. Тот вздохнул и улегся позади хозяина. Дункан почувствовал, что зверь доволен.
Теперь, когда боль прошла, Дункану казалось странным, что, прежде чем уйти, это длилось так долго.
Но боль утихла, и землянин уже не мог вспомнить всех подробностей того, что это было.
Просто однажды здесь, в холле келов, Дункан почувствовал, что боль оставила его: он вот так же сидел на полу – но уже свободный от боли; и он мог вспомнить все до мельчайших деталей: вот там лежал дус, а вон там, на другом конце каюты, как и сейчас, сидел Ньюн – в тот день мри был занят шитьем, странное занятие для воина, но Дункан уже достаточно хорошо знал, что у Келов каждый заботится о себе сам – только пища варилась в общем котле.
Лицо Ньюна было сосредоточенным, иголка равномерно двигалась. Он работал очень ловко – ведь изящные руки Ньюна умели многое. Потребовались бы годы, чтобы достичь того, что сделали природные способности Ньюна и его наставники.
Ньюн не был высокомерным: гордым – может быть, но своим умением мри никогда не хвастался… разве что изредка, когда они упражнялись в поединках с ин'ейн, которое Дункан сделал под стать прекрасному древнему оружию Ньюна. Кроме того, мри иногда – должно быть, остро ощущая нехватку достойного противника, с которым мог бы сражаться в полную силу – двигался так стремительно, неуловимо и изящно, что глаза не в силах были за ним уследить, и Дункан едва воспринимал происшедшее. Правда, Дункан заметил, что Ньюн делает подобные вещи еще и тогда, когда Стэн, упражняясь с ним, становился излишне самодовольным. Мри тонко давал понять своему ученику, что до сих пор сдерживает себя.
Сдержанность.
Она управляла всем существом кел'ена.
И сдержанность Ньюна сотворяла мир там, где это казалось невозможным, простираясь на провоцирующего его землянина, на дусов, которые временами из-за вынужденного заключения становились непослушными и угрожали все разнести… и даже на Мелеин.
Мрачно усмехнувшись, землянин вдруг подумал, что никто из них не хотел беспокоить Ньюна: ни сам Дункан, ни дусы, ни во всем опиравшаяся на кел'ена юная владычица.
Спокойствие Ньюна жило в них.
«Самые эффективные убийцы на свете», – сказал о мри Ставрос.
Он говорил о Келах, собратьях Ньюна.
Говорил еще задолго до того, как человечество узнает о звездах, мимо которых они летели сейчас.
И если запись будет воспроизведена снова, и следом за ними, от одной мертвой планеты к другой, двинутся корабли землян, те, кто поведет эти корабли, подумают только одно: они преследуют нечто чудовищное до его логова.
Дункан рассеянно погладил плечо своего дуса, думая о том, что в последние дни подобные пугающие мысли постоянно ворочались в его мозгу – и беспомощно посмотрел на Ньюна, который наверняка прекрасно представлял себе, кто идет за ними по пятам.
Тем не менее, сам Ньюн никогда об этом не говорил; и Мелеин, задавая Стэну свои вопросы, тоже ничего не спросила; Ньюн бывал у нее, но Дункану, который все еще оставался в немилости, этого не разрешалось.
Мри словно бы решили не обращать внимания на то, что их преследуют, не задавать больше никаких вопросов, ничего не предпринимать. Ньюн делил с ним кров, спал рядом с ним ночью, демонстрируя тем самым свое доверие… и обучал его лишь древним искусствам своей расы, владению ритуальным оружием и сражению в поединках, словно это могло понадобиться им в конце концов.
Ин'ейн, древние клинки, против боевых кораблей, подобных «Саберу».
Выбор Ньюна был не случайным.
Возник образ: ночь, и огонь, и упорство мри. Дункан отогнал его, но тот вернулся снова: воспоминание об упорстве мри, которые не сдаются, которые не признают компромиссов, чье понятие _с_о_в_р_е_м_е_н_н_о_г_о теряется во Мраках и Промежуточных эпохах, и пути ци'мри – лишь миг в жизненном опыте Народа.
Современное оружие.
Дункан ощутил скрытое презрение в том, как звучало это словосочетание на хол'эйри, и возненавидел в себе землянина, который оказался слишком слеп, чтобы увидеть это.
Последняя битва Народа.
Вступить в нее с современным оружием – если дойдет до этого – для такого Народа означало безнадежную борьбу.
Тогда бы Ньюн не стремился выжить: последний мри руководствовался бы лишь собственной логикой, и он поступал именно так.
Искать свой дом.
Возродить древние обычаи.
Оставаться мри, пока бойня не положит этому конец.
Это было все, что мог сделать Ньюн, задумайся он об этом, реши он не уступить ци'мри. Дункан размышлял над тем, насколько велико терпение мри, которое не изменило ему и здесь – и то, что даже Мелеин считалась с терпимостью Ньюна к ци'мри, само говорило за себя.
А Ньюн лишь упражнялся с ним в поединках, упражнялся терпеливо, мягко, словно забыв о сущности Стэна.
Ин'ейн. Оно было для Ньюна единственным разумным выходом.
Положив руку на колено, Дункан закусил губу, ощутив, как позади него заволновался дус, и потянулся успокоить зверя, чувствуя вину за то, что не может забыть своей земной сущности, которая тревожила Ньюна. И все же тревожная мысль не отпускала его – будучи землянином, Дункан не мог поступать так, как Ньюн.
У него была свобода выбора, которой не обладал Ньюн.
Может быть, в конце концов мри позволят ему уйти.
Или будут ждать, что он будет сражаться против человечества. Стэн попробовал представить, как это будет, чтобы подороже продать свою жизнь, но дальше армейского пистолета в своей руке, что лежал сейчас среди его вещей, дело не пошло. Если бы его загнали в угол, он стал бы сражаться, и, прежде чем его удалось бы захватить, взял за свою жизнь дюжину других жизней – землян ли, нет – неважно. Но взяться за ин'ейн… он не настолько был мри.
Существовало средство борьбы, которое не стали бы использовать мри.
Человеческая свобода выбора.
Медленно, постепенно разрозненные осколки того, что прежде было ПлаРом, начали складываться в определенном порядке.
– Ньюн… – позвал он.
Мри выкладывал из кусочков металла какое-то подобие орнамента. Он занимался этим уже несколько дней, целиком погрузившись в свою работу.
– А? – отозвался тот.
– Мне кажется, что в случившемся виноваты приборы. Если госпожа позволит, я хотел бы вернуться в рубку, чтобы проверить приборы.
Ньюн замер. Когда он поднял глаза, стало видно, что мри хмурится.
– Я спрошу госпожу, – сказал он.
– Я хотел бы, – продолжал Дункан, – принести госпоже пользу своим умением.
– Она пошлет за тобой, если будет нужно.