Чертовски богат

ЦЕЛЬ: «БЕРГЛИ»

Обратный отсчет времени

Тюрьма Порстон, Великобритания, 27 января

Викторианцы выстроили эту угрюмую, хорошо охраняемую тюрьму отнюдь не как исправительное заведение. Пребывание за ее толстыми стенами со сторожевыми башнями по всем четырем углам было страшным наказанием. Считалось, что отсюда, с островка на бескрайнем, продуваемом всеми ветрами болоте, сбежать невозможно.

Изнутри доносились глухие шаги – это Литэм, охранник в форме, вооруженный полуавтоматическим пистолетом, вел по мрачному коридору священника и монахиню.

Привлекательная на вид монахиня – как положено, во всем черном, с платом и вуалью – скорее не шла, а скользила по полу.

Краснолицый священник был облачен в рясу с белым воротником. В руках он держал потертую кожаную сумку, уже дважды подвергнутую обыску.

Внутри было все необходимое: распятие, облатка, молитвенник, пластмассовая бутылка со святой водой и две свечи.

Они подошли к решетчатым воротам.

По знаку Литэма ворота со скрипом открылись внутрь. За ними, буквально в нескольких ярдах, оказались точно такие же, еще запертые.

Священник и монахиня вопросительно посмотрели на сопровождающего.

Взмахом пистолета Литэм предложил им пройти вперед.

Монахиня испуганно посмотрела на оружие.

– Прощу прощения, сестра. – Литэм приподнял пистолет повыше. – К сожалению, без этого не обойтись. Здесь содержатся особо опасные преступники.

Слегка улыбнувшись, монахиня кивнула и потупила глаза.

Литэм последовал за ними и нажал на какую-то кнопку.

Решетка со скрежетом опустилась. Монахиня вздрогнула.

Затем все повторилось: открылись вторые ворота, Литэм провел через них священника и монахиню, ворота закрылись.

– О Господи! – воскликнул священник, увидев впереди металлический детектор, охраняемый двумя вооруженными стражниками. – Ну сколько же можно?

– Что поделаешь, отец, так здесь заведено. Да оно и к лучшему.

– Как скажешь, сын мой.

Священник протянул стражникам сумку и извлек из кармана связку ключей.

– Сестра?

Сестра сняла с пояса четки, положила их на стол и первой прошла через детектор. Священник последовал за ней.

Сумку обыскали в третий раз и вместе с ключами вернули хозяину. Той же процедуре подверглись и четки.

Теперь им предстояло пройти еще через одни решетчатые ворота.

Монахиня огляделась и вздрогнула от испуга. В этом отсеке было еще мрачнее, чем в том, который они только что миновали.

Свет снаружи сюда вовсе не проникал – сплошные, без окон, стены. Лишь поблескивали, отбрасывая длинные зловещие тени, лампочки в сетках под самым потолком.

По обеим стенам тянулась бесконечная череда толстых дверей с глазками посредине. Снизу оставались узкие щели, через которые можно было протолкнуть поднос с едой.

Монахиня посмотрела на Литэма.

– Мышь не проскользнет, – подтвердил он.

Она быстро перекрестилась.

Он ждал, сидя на узкой койке.

Они приближались.

Донахью Килдер медленно перевел взгляд на свои руки, сильные, мозолистые, которые непроизвольно сжались в кулаки.

Свобода!

Она была так близка, что он ощущал ее почти физически.

Из-за стальных дверей доносились разнообразные звуки. За одной шипели, за другой хрипло смеялись, за третьей ругались на чем свет стоит. И как всегда, издали доносился скрип открывающихся и закрывающихся ворот.

– Да поможет им Бог, – прошептала монахиня.

Коридор охранял еще один стражник с пистолетом на изготовку. На поясе у него болталась связка ключей.

– Привет, Бромптон, – бросил Литэм. – Они к Килдеру. На предсмертную исповедь.

– Ты должен при ней присутствовать, Кит. Никаких личных свиданий. Даже если это священник. Впрочем, сам знаешь правила.

– И мы знаем, – подтвердил священник.

– Ну что, будем кончать? – проговорил Литэм.

– Сегодня ты у нас могильщик, Кит.

Бромптон отстегнул нужный ключ и заглянул в глазок камеры.

Килдер сидел с опущенной головой. В этот момент он ничего не ощущал и ничего не боялся, давая событиям разворачиваться своим чередом. Его руки покоились на коленях, и выглядел он совершенно расслабленным, хотя внутри был натянут, как струна.

Он услышал, как в замке поворачивается ключ, и его губы тронуло подобие улыбки.

Его друзья рядом.

– Вроде все тихо, – повернулся Бромптон к священнику и монахине. – Но все равно будьте настороже. На руках у этого типа столько крови, что ему ничего не стоит пролить еще несколько капель.

– С нами Бог, – уверенно произнес священник.

– Понимаю. Но если Он почему-нибудь вас не услышит, кричите. Я рядом.

И Бромптон, повернув ключ, распахнул дверь в камеру.

Литэм вошел первым и немедленно наставил дуло пистолета на Килдера. За стражником последовали священник и монахиня. В камере и для одного-то едва хватало места, а четверо теснились как сельди в бочке.

Железная дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке.

Они остались наедине с убийцей.

Донахью Килдер медленно поднял голову. Это был привлекательный тридцативосьмилетний мужчина с жесткими чертами лица, худощавый. Глаза у него отливали пронзительной голубизной, голову почти до бровей вразлет покрывала шапка густых черных волос, пышная борода спускалась на грудь.

– Вот и вы, отец.

– Слуга Божий всегда там, где он нужен, – сказал священник и, открыв сумку, выложил ее содержимое на койку. – Ты готов к исповеди, сын мой?

– Я ко всему готов. – Килдер улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

– Тогда начнем. – Священник перекрестил приговоренного. – In nomine Patris et Filii...

– Et Spiritu Sancti.

Литэм принадлежал к англиканской церкви, и латынь была для него сплошной тарабарщиной, словно язык индейцев племени мумбо-юмбо. Заснуть можно от скуки.

Чего, впрочем, делать он совершенно не собирался. Теснота камеры его смущала, приходилось все время быть начеку. А тут еще, когда они трое стоят, а Килдер на коленях, приходится целиться не в узника, а в потолок.

«Только бы не надумал чего, – мелькнуло в голове у Литэма. – Иначе – беда, не повернешься».

– Мистер Литэм! – донесся до него шепот монашки.

Он убрал палец со спускового крючка и слегка повернул голову.

Она перебирала четки на поясе.

– Да простит нас всех Всевышний, – проговорила она, незаметно отвинчивая верх на крестике, привязанном к четкам. И мгновенно, с быстротой молнии, вонзила Литэму в бок иглу.

Почувствовав укол, тот дернулся:

– Эй, какого...

– Ш-ш-ш. – Монахиня приложила палец к губам. – Во время исповеди следует молчать!

Литэм, которому вкатили добрую порцию яда, хрипло задышал и повалился на пол. Монахиня осторожно отобрала у него пистолет.

Последнее, что он увидел, была ее светлая, добрая улыбка.

Бромптону показалось, что ритм молитвенного бормотания вроде немного изменился. Он настороженно заглянул в глазок, но увидел только спину священника, держащего в руках облатку и покачивающего головой в такт словам.

«Вот черт, – подумал он. – Проклятые паписты! Чего стараться-то, теперь этому ублюдку Килдеру никакая в мире исповедь не поможет!»

Он отступил от двери и снова принялся расхаживать по коридору. Скорее бы уж священник кончал свою бодягу! Сколько можно.

Внезапно в камере прозвучали три выстрела.

– Какого...

Бромптон кинулся к ближайшей кнопке, и тюремную тишину взорвал сигнал тревоги. Затем он поспешно заглянул в глазок, открыл дверь в камеру, ворвался внутрь и опустился над четырьмя распростертыми на полу телами.

Монахиня – мертва.

Священник – мертв.

Килдер – мертв.

А тело Литэма он даже перевернуть боялся. Униформа промокла от крови, а лицо – лицо изменилось до неузнаваемости, собственно, его и не было – сплошная кровавая маска да торчащие обломки костей.