Страница 5 из 61
Глава 3
Виктория
В машине прохладно из-за работающего кондиционера. Ад не выносит жары и всегда
предпочитает прохладу. Я же, напротив, не могу находиться в холоде. Мы всегда были
слишком разными. Но, несмотря на то, что мне прохладно, я скидываю его пиджак и
укладываю между нами. Так себе преграда, но мне нужна эта дистанция, хотя бы
иллюзорная. Обнимаю себя руками, отворачиваясь к окну. Разговаривать, скандалить,
что-то требовать с этим мужчиной бесполезно. По крайней мере, не сейчас. Шесть лет
прошло, но я до сих пор улавливаю его настроение только по воздуху, которым мы дышим
одновременно. А воздух сейчас между нами вязкий, очень густой и горький. Очень
горький, так что вяжет во рту.
— Мне нужен мой телефон, — холодно произношу я, смотря в окно. Мне, в конце концов,
надо успокоить отца – у него давление. Но Аду, конечно, на это плевать, он всегда
был эгоистом.
— Пока не нужен, — спокойно отвечает он. Слишком спокойно. Нет, меня не пугает его
отмороженность. Она означает, что Ад злится и горит изнутри. И я испытываю от этого
злорадное удовольствие. Почему во данной ситуации плохо должно быть только мне?
Облегчать ему задачу я не собираюсь.
— Мне нужно позвонить отцу, — настаиваю я.
Слышу шорох, оборачиваюсь. Ад демонстративно набирает в своём телефоне номер моего
отца и ставит на громкую связь. Гудки… Пытаюсь забрать из его рук телефон, но он
одёргивает руку, качая головой. Ясно.
— Да! — рявкает отец, что говорит о том, что он тоже на нервах.
— Пап, это я, — выдыхаю, стараясь не смотреть на Ада, который, словно надзиратель,
следит за каждой моей эмоцией. Его серые глаза всегда были ледяными. Но я научилась
топить этот лёд, любить и даже находила его красивым. Давно, в прошлой жизни. Сейчас
понимаю, что обманывалась всегда, хотела видеть то, чего нет. Лёд в его глазах
пугает. В том, что мертво, не может быть ни сострадания, ни любви в нормальном
понятии этого слова.
— Вика, ты где? Мы тебя сейчас заберем, — взволнованно произносит отец.
Поднимаю глаза на Ада, он качает головой.
— Нет, папа, не надо, не сейчас.
— Что этот подонок с тобой делает? Аркадий уже едет в полицию заявить о твоём
похищении! — грозно рычит отец. — Просто скажи, где ты.
В полицию бесполезно… И папа это знает. Для Ада нет власти и силы выше его. Со
стороны отца это больше акт бессилия.
— Пап, со мной физически всё хорошо. Просто не переживай, я буду звонить. Обещаю.
Аркадию передай, чтобы не лез, я сама всё решу, — торопливо произношу. С моей
стороны, это акт заботы об Аркадии. Если он начнёт лезть в нашу историю, Ад никого
не пощадит. А я не хочу, чтобы кто-то пострадал.
— Вика, ну это же преступление, беспредел, и мы найдём на этого подонка управу! —
рычит отец.
Снова поднимаю глаза на Демьяна. Ухмыляется. Нет, ему не весело, это демонстрация
безнаказанности. Его просто забавляет, что кто-то ошибочно решил, что может ему
противостоять. Словно льву угрожает мышь, он даже есть её не будет, ибо брезгует,
просто снисходительно забавляется.
— Ничего не надо делать, — чеканю я, повышая голос. — Всё со мной в порядке. Я
надеюсь, скоро увидимся, — смягчаю голос.
Папа ещё что-то хочет сказать, но Ад сбрасывает звонок.
Снова отворачиваюсь от него, ёжусь, потому что от прохлады в салоне идут мурашки по
коже.
— Крон, выключи кондиционер, — велит Ад, вспоминая, что я не люблю холод. Какие
жертвы ради меня. Ему же через пять минут станет душно. Лёд внутри него бывает очень
горячим. Вот такие метаморфозы.
Всю оставшуюся дорогу смотрю в окно пустыми глазами, практически ничего не видя, а
Демьян глубоко дышит, запрокинув голову. Он, в общем, всегда был немногословен.
Демьян любит холод и тишину. Аду в настоящем аду будет сложно, там явно не тихо и не
холодно. Из него бы вышел хороший патологоанатом. В морге всегда холодно и тихо, он
бы вскрывал людей без сантиментов, слушая Бетховена. Но Демьян стал бандитом. Ах
нет, он, конечно, бизнесмен и владелец крупной компании, монополист и инсайдер. Но
всё это красивые слова, чтобы завуалировать острую грань, по которой ходит его
бизнес.
Машина въезжает во двор особняка и медленно едет к главному входу. Кажется, здесь
ничего не изменилось. Весна тут прекрасна. Листва уже налилась изумрудом, цветут
вишня и яблоня. Замираю, когда вижу, что мои цветы в клумбах живы, здоровы, ухожены
и цветут. Я сама их сажала, когда мне показалось, что в этом дворе слишком стерильно
и не хватает ярких красок.
— Несколько кустов роз в этом году замёрзли, — спокойно сообщает мне Ад, словно мы
расстались на время и я просто куда-то уезжала, а сейчас он оправдывается. —
Садовник неправильно подготовил их к зиме. Он уже уволен.
Не комментирую. Плевать мне на розы, они должны были умереть в этом доме сразу же,
как я ушла. Не хотелось, чтобы здесь оставалось что-то от меня.
Машина тормозит возле главного входа в особняк. И я, не дожидаясь галантности, выхожу
из машины сама, зная, как Ада это раздражает. Но Демьян прекрасно умеет держать себя
в руках, чтобы показывать мне своё раздражение. Он протягивает мне руку, чтобы
помочь подняться по мраморной лестнице, но я, игнорируя его ладонь, поднимаюсь сама,
ибо дорогу прекрасно знаю.
Глупо и бесполезно сейчас упираться, истерить или бежать – в этом нет смысла. И не
принесёт ничего, кроме собственной травмы.
Проходим в дом. Здесь всё неизменно: темно, прохладно, как в склепе. Дорогом,
пафосном дизайнерском склепе. В доме Ада преобладают чёрный, белый, тёмное дерево и
бордовые акценты. Высокие потолки, арочные окна с тяжёлыми портьерами, массивная
мебель, обивка диванов из кожи, а сама мебель сплошь из чистого чёрного дерева. Всё
это тяжело для восприятия и далеко не уютно. Ничего не поменялось, может, только
немного освежили ремонт и мебель. Мне и раньше казалось это место мрачным, но я
привыкла и полюбила всё, что любит он. Потому что влюблённая женщина смотрит на
некрасивый мир мужчины закрытыми глазами и сама дорисовывает себе яркие краски.
— Обед?
— Нет, — отрицательно качаю головой.
— Варвара! — повышает он голос, на который почти сразу же из кухни выходит молодая