Страница 4 из 25
Может, дядя просто бросит его на земляной ринг и посмотрит, кто выберется. А может, прикажет убить кого-то другого, кого-то, кто ему в самом деле нравился, например Врега. А может, просто прикажет остальным выбивать из него дурь, пока он не сдастся.
Нензи был так занят мыслями о себе как о птице, окровавленной птице в клетке, что пропустил первые слова дяди.
— …я думал, ты сегодня занят другими делами, — культурное урчание, почти шипение. — Я думал, мы увидимся только вечером. Я ошибаюсь, племянник?
Нензи стиснул зубы.
Стоя перед дядей, он чувствовал себя более маленьким, более юным, более грязным.
Он чувствовал себя ребёнком, которого взрослый застукал за чем-то неприглядным. Может, за мастурбацией. А может, за игрой с какой-нибудь гнилой дохлятиной.
Он чувствовал себя грязным, уставшим, опустошённым.
Он чувствовал себя потерянным.
Он чувствовал себя не по годам старым.
Он знал, что дядя сочтёт это проявлением слабости, сентиментальности, ребячества.
Ему было всё равно. Ему было абсолютно всё равно, чёрт возьми.
Он даже не пытался заговорить, оправдаться или объясниться, солгать или попытаться донести правду. Вместо этого он просто обошёл высокого видящего. Он отвёл взгляд от этого похожего на череп лица. Он отвернулся от этого пронзительного взгляда, которого так боялся в детстве, и изо всех сил постарался спокойно уйти, спустившись по лестнице.
Но дядя преградил ему путь.
— Я ещё не закончил, племянник, — в его низком голосе слышалось предостережение.
Нензи остановился.
— Ты должен вернуться на своё место и завершить работу, которую поручил тебе брат Врег, — продолжил видящий. — Если только тебе нечего мне сказать прямо сейчас. В таком случае я дам тебе время высказаться. Но с условием, что всё сложное или требующее больше нескольких минут нашего с тобой времени подождёт до того момента, когда мы окажемся в моих покоях.
На этот раз предостережение прозвучало ещё отчётливее.
Нензи услышал его.
Он ждал, когда на него нахлынет страх и желание подчиниться.
Не сработало.
Другой видящий не прикасался к нему, даже пальцем не тронул, но Нензи почему-то почувствовал, что клетка вокруг него сжимается. Он почувствовал, как путы всё туже обвиваются вокруг его лодыжек и голеней. Он почувствовал, как его сковывают цепи, как клубы дыма душат его лёгкие.
— Неужели тебе так необходимо, чтобы все знали, кто ты такой? — тихо выдохнуло худое, похожее на череп лицо. — Неужели так важно быть героем этой истории? Разве недостаточно спасти свой народ от тьмы, брат?
Нензи боролся с тошнотой.
К горлу подступила желчь. Отвращение.
Его дядя знал, что он задумал.
Конечно, знал.
Но Нензи чувствовал, что в его словах было нечто большее.
Он чувствовал, что это ложь.
Он не был здесь героем.
Он никогда не был героем. Ему уготована другая роль.
Ему и в голову не приходило, что он делает это из какой-то извращённой потребности быть замеченным.
Он просто надеялся, что, в отличие от него, Балидор не станет колебаться. Он надеялся, что видящий из Адипана увидит его световую сигнатуру такой, какая она есть, как только Нензи её покажет. Он надеялся, что видящий из Адипана сделает то, что нужно.
Он не станет колебаться. Он не дрогнет.
Он — Балидор из Адипана. Он — настоящий герой этой истории.
— Ты не имеешь права этого делать, — холодно сказал видящий с осунувшимся лицом. — Твоя жизнь тебе не принадлежит. Она никогда тебе не принадлежала. Я думал, мы уже усвоили этот урок, сын мой. Я думал, ты понимаешь своё место в истории.
Нензи нахмурился. Он действительно понимал.
Он уже давно всё понимал.
Его руки задрожали. Горло сжалось, и он не мог дышать.
— Убирайся нахер с дороги, — прорычал он.
Слова вылетели из его груди, из лёгких, из горла, с губ. Только после того, как он произнёс их, Нензи узнал свой собственный голос.
Его настоящий голос.
Голос, который он так долго подавлял, что забыл, как он звучит.
Осунувшийся видящий с лицом, похожим на череп, не двинулся с места. Он прищёлкнул языком, как будто мог видеть Нензи, который стоял сейчас перед ним, и не одобрял в нём абсолютно всё.
Нензи почувствовал отвращение, смешанное с разочарованием.
Он никогда не питал иллюзий, будто он нравился своему дяде, несмотря на все его бурные и ядовитые похвалы. Похвала за шаги, которые Нензи сумел предпринять, чтобы дистанцироваться от своего сердца, от своей личности. Похвала за его умение убивать. Похвала его за способность причинять страдания. Хвала его военному уму, его способности разрабатывать стратегию и побеждать. Хвала его готовности унижаться перед видящим, который никогда не видел в нём ничего хорошего, ничего, что по-настоящему принадлежало бы ему, ничего, что он не презирал бы.
Нензи было всё равно, что о нём думают.
Он никогда не равнялся на дядю в этом. Но теперь он видел, как много он упустил в тех вещах, в которых всё же равнялся на мнение дяди.
— Война окончена, — и снова его голос показался ему чужим. Более глубоким. В нём было что-то ещё. Что-то, что Нензи не мог описать словами, даже самому себе. — Война, чёрт возьми, окончена. Разве ты не видишь?
— Она не окончена, — прошипел его дядя. — Неужели ты настолько труслив, что сдашься сейчас, в самом конце? Из-за каких-то обид? Ты же должен понимать, что выиграешь эту…
— Выиграю? — Нензи презрительно скривился. Во рту у него был привкус гнили и смерти. — Здесь нет никакого «выигрыша», дядя. И никогда не было.
Они уставились друг на друга.
Нензи заметил, как в глазах дяди мелькнула настороженность.
Теперь он оценивал его, возможно, чувствуя больше, чем Нензи мог ожидать от своего дяди. Нензи услышал разницу в своих словах. И его дядя тоже её услышал. Наконец он, похоже, понял, что перед ним уже не тот испуганный, униженный, осквернённый ребёнок, которого он воспитывал.
— Убирайся нахер с моей дороги, — прорычал Нензи.
Видящий моргнул.
Один раз.
— Ну же, дядя, — так же холодно ответил Нензи. — Я не буду повторять.
Тишина затянулась ещё на мгновение.
Никто из них не пошевелился.
И тогда Нензи почувствовал это.
Он почувствовал изменение в свете над собой, в самой конструкции.
Это поразило его за долю секунды…
…что его дядя вот-вот расправится с ним.