Страница 3 из 77
— Я много офицеров видел. В Сталинграде особенно. Одни кричат на всех подряд, другие без конца рассказывают, какие они храбрые. А вы… — Он запнулся. — Вы даже сейчас лежите, сами встать толком не можете, но рядом с вами почему-то забываешь об этом. Когда вы говорите, кажется, будто всё по-прежнему зависит только от вас. Вы для меня пример, герр оберст-лейтенант.
Рейнгардт повернул к нему единственный глаз.
— Никогда больше не говорите подобного старшему офицеру.
Дитрих выпрямился на стуле, насколько позволяла шина.
— Простите, герр оберст-лейтенант.
— Лесть портит, и не столько офицера, сколько солдата.
— Я не льстил.
Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, потом едва заметно усмехнулся.
— Значит, вы действительно так думаете.
— Да… — кивнул Дитрих, не сводя с упрямого собеседника взгляда.
— Тогда запомните другое. Не бывает людей, которым совсем не страшно. Если человек утверждает обратное, он либо врёт, либо ещё не попадал туда, где действительно страшно.
Дитрих сморгнул и задумался, затих, поглаживая свою руку в повязке кончиками пальцев. Потом переспросил:
— Выходит, самый смелый тоже боится?
— Конечно. Просто не позволяет страху решать вместо себя. Когда горел тот самолёт, — продолжил Рейнгардт, — вы молились.
Дитрих смутился и опустил глаза.
— Да.
— И были уверены, что сейчас погибнете.
— Да.
— Но никого не растолкали, паники не устроили. Остались на месте.
Дитрих помолчал, а потом выдавил:
— Я просто… я от страха двинуться не мог.
— Может быть. Но вы не сделали глупости. Для первого раза этого достаточно.
Ефрейтор долго молчал, потом тихо сказал:
— Я хотел бы научиться не бояться. У вас…
Рейнгардт покачал головой:
— Не тратьте время. Этому не учатся. Учитесь делать своё дело, даже когда страшно. И будете хорошим солдатом.
— Вы научите меня?
На следующий день Функ и вправду разрешил Рейнгардту садиться и даже ненадолго вставать у койки, но только под присмотром. А вечером застал его сидящим на краю кровати. Перед ним на табурете лежала деревянная трость, которую накануне раздобыл Дитрих, а рядом — катушка ниток и две булавки, выпрошенные ефрейтором у сестры-хозяйки.
— Это ещё что такое? — спросил Функ.
Рейнгардт даже головы не повернул. Он приматывал одну булавку у самой рукояти трости.
— Буду упражняться в прицеливании.
— Я разрешил вам сидеть, а не устраивать здесь стрелковую школу.
— Я и сижу, уважаемый доктор.
Дитрих же стоял рядом и изо всех сил старался не улыбаться. Получалось у него плохо.
Вторую булавку Рейнгардт закрепил на конце трости, и вышло грубое подобие прицельной планки: целик и мушка на деревянной палке. Он поднял трость к плечу и попробовал совместить обе булавки на дверной ручке. С первого раза дальняя ушла в сторону. Рейнгардт опустил трость, чуть переменил положение головы и начал заново.
Функ с минуту молча наблюдал за ним.
— Вы понимаете, что сейчас от этого почти никакой пользы?
— Нет, — ответил Рейнгардт, не опуская трости.
— Почему?
— Потому что во второй раз получилось лучше первого. Выходит, есть польза.
Функ нахмурился, ещё несколько секунд смотрел на упражнения строптивого больного, потом сдался:
— Ладно, но обещайте, что через четверть часа вы ляжете.
— Через полчаса, — невозмутимо ответил странный пациент.
— И попрошу без споров.
— Я не спорю, доктор. Я сказал, как сделаю.
Функ покачал головой и вышел. Уже из коридора донеслось его недовольное бормотание, что некоторые совсем не уважают докторов.
Дитрих проводил врача взглядом и тихо рассмеялся. Тут же стрельнул глазом в сторону Рейнгардта.
— Простите. Мне кажется, он вас ненавидит.
— Не думаю. Хороший врач не обязан любить больного. Его дело — не дать больному умереть, в том числе по собственной глупости.
Рейнгардт при этом всего через несколько секунд снова поднял трость. Теперь он выбрал выпуклый выключатель у двери и медленно совместил с ним обе булавки. На этот раз в линию всё легло почти сразу. Он задержал трость на несколько секунд, запоминая положение головы и плеча, затем опустил.
— Дайте-ка стакан. Поставьте его туда.
Он указал пальцем. Дитрих покорно поставил стакан на край тумбочки и по его знаку отступил.
Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, затем закрыл глаз, открыл и протянул руку. Пальцы, как и утром, прошли чуть левее. Он остановился, не касаясь тумбочки, вернул руку и повторил движение. На этот раз ладонь точно легла на стакан.
— Ещё раз. Вон туда переставьте.
Дитрих переставил стакан на дальний подоконник.
Так они занимались, пока в дверь опять не заглянул Функ. Рейнгардт при этом стоял.
— Вы обещали, — с порога нахмурился врач.
— Разве уже прошло полчаса? — Рейнгард и бровью не повел.
— Тридцать пять минут, — с некоторым вызовом ответил тот.
Рейнгардт хмыкнул, но проверять не стал. Дитрих потянулся помочь и подал руку, но Рейнгардт, отмахнувшись, пошел к кровати сам. Лицо его было бледным, дыхание отяжелело, но за всё это время он не издал ни стона.
Функ же, всё так же в дверях, дождался, пока пациент ляжет, и уже более снисходительно проговорил:
— Завтра, если температура останется нормальной, разрешу вам несколько больше.
Доктор вышел, а когда дверь за ним затворилась, Дитрих не удержался и прыснул.
— Вы же всё равно будете заниматься дольше.
— Если смогу.
— Вот про это я и говорил вчера, — тихо сказал ефрейтор. — Вы ещё ходить толком не можете, а уже готовитесь стрелять. Я не встречал человека, который бы вот так просто… как это высказать… не принимал того, что с ним случилось. Будто то, что у вас нет глаза, вовсе и не является фактом. Как и то, что говорит доктор Функ.
Рейнгардт качнул головой на подушке.
— Вы поняли неправильно. Я прекрасно принимаю то, что случилось. Глаза больше нет, и новый не вырастет. Это факт, а злиться на факты бессмысленно. Я всего лишь выясняю, что у меня осталось. И здесь нужна точность и достаточно данных.
Он поднял руку и указал на свой левый глаз.
— Вот это осталось. И это тоже, — теперь он постучал пальцем по виску.
— Герр оберст-лейтенант… Когда вы снова сможете стрелять… можно мне посмотреть?
— Посмотреть на что?
— Как вы тренируетесь. Как стреляете.
— Для начала выздоровейте, — отрезал Рейнгардт.