Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 123

Текущее

337 год Рассвета

Мо́рен распахнул глаза и прислушался, как сердце неистово бьётся, словно после кошмара. Пробуждение вышло резким и на редкость паршивым. Пепелище, костёр, скромный ужин на опушке леса – всё это дурной сон. Почему сейчас? Зачем он вдруг вспомнил этого мальчишку? Всё равно тот сгинул много лет назад.

В окно светило весеннее солнце, а значит, час уж поздний и пора вставать. Обычно ночевать ему приходилось в лесу, но давеча остановился на постоялом дворе. Кровать оказалась жёсткой, настил из соломы – худым и затхлым, но только в жилых домах и трактирах Морен мог провалиться в настоящий сон заместо настороженной полудрёмы.

Казалось бы, отличная возможность как следует выспаться и отдохнуть, но крепкий сон неизбежно тянул за собой сновидения. А те он ох как не любил. Поэтому почти всегда предпочитал колючий ельник удобной постели и лесную тишь шумному и неугомонному люду. Но на сегодня в этом трактире давний знакомый назначил ему встречу, и, приехав накануне, Морен решил не мудрствовать и не создавать себе проблем: остановился тут же. Карман уж несколько недель жгла грамота, на которой неровно плясали всего две строчки:

«Приезжай под Дубрав, на постоялый двор в селе Путеевка. Буду ждать тебя там…»

и дата.

Без подписи, но Морен сразу узнал почерк Радима, знакомый ему с младых лет. Странным казалось письмо, а сны о прошлом, которые порой терзали хуже всякого кошмара, лишь усугубляли и без того дурное расположение духа.

Снятую комнату он покинул лишь во второй половине дня всё в том же скверном расположении духа. Спустился в обеденную залу, занял единственный пустующий стол в пыльном углу и принялся ждать. Хозяин не спешил подходить к нему, да и славно. В преддверии Масленицы народу набилось, как сельди в бочке, а к вечеру их станет и того больше. Ещё вчера, сдавая ему комнату, хозяин предупредил, что может уступить её лишь на одну ночь, но Морен и не собирался задерживаться. Встретится с Радимом, узнает, что тому нужно, да и отправится дальше в путь куда глаза глядят. Или куда направит Единая Церковь…

Обычно отец Радим, свещенник

[1]

[Свещенники – служители Единой Церкви, что исповедует веру в Единого Бога. Поскольку считается, что небесное солнце – это лик Единого Бога, что следит за людьми и их деяниями, правильное написание именно «свещенники», как производное от «освещённые» или «свет».]

Единой веры, принимал его у себя в келье, в стенах церкви, в которой служил и заведовал приютом при монастыре. А тут попросил встречи на людном постоялом дворе, да ещё близ старейшего и крупнейшего града. А ведь знал, что к праздникам народ стекается в города на ярмарку и пиры, от путников не протолкнуться. Путеевка расположилась у самого тракта в Дубрав, который и в обычные-то дни привлекал людей со всей Радей, а уж теперь… Или Радим на то и рассчитывал? Странно всё это было, оттого тревога и дурное предчувствие занозой засели в сердце, несмотря на погожий солнечный день и радость на лицах простого люда.

Морен оставил Куцика – большую хищную птицу и своего извечного спутника – в комнате, дабы тот мог поспать в тишине и не привлекать излишнего внимания. И всё равно нет-нет да косился на Морена заезжий люд, на его чёрные одежды и маску на пол-лица, узнавая и примечая. И никто не спешил занять место за одним с ним столом, хотя за соседними они заканчивались стремительно быстро. Скитальца боялись, сколько бы сил он ни прикладывал из года в год, пытаясь доказать, что совсем не тот, каким его видят, что не враг он людям и не чудовище вовсе. А всё тщетно.

На скамью напротив опустился старик в распахнутом зипуне, из-под которого выглядывали лохмотья. Лицо его скрывала тень безразмерной, падающей на глаза драной шапки. И всё же Морен узнал старого друга, только подивился: неужто за те годы, что не виделись, он так постарел? Или серые поношенные одежды добавляли ему лета? Всё же привык Морен видеть его в золотых да белых мантиях свещенника. Радим ведь уже лет двадцать служил под Берестом, заведуя тамошней епархией и монастырём. Получалось, ему уж шестой десяток минул, если Морен помнил верно.

Крупный, округлый в боках мужчина, но с уже обвисшими щеками и морщинистыми ладонями. Когда Радим был молод, Морен сравнивал его фигуру и улыбчивое румяное лицо с пышной сдобой. Теперь он казался ему непропечённым тестом, которому придали форму человека. Радим отвёл шапку назад, открывая глаза, и Морен приметил, как те выцвели и стали похожи на выгоревшую, пожухшую траву. Брови побелели, лучики морщин стали глубже. Но Радим всё так же тепло, радушно улыбался, лишь тень усталости залегла под глазами.

Как же сильно он изменился… Морен ещё помнил его цветущим и молодым, а теперь напротив сидел увядающий старик. Время текло неумолимо, но только не для него. В отражении в воде он видел то же, что и в день своего обращения, и только на лицах дорогих ему людей замечал ход времени и течение лет. Никогда ещё смерть не казалась ему такой неизбежной и пугающей, как сейчас. Видя её каждый день, Морен очерствел и охладел к ней, она перестала трогать сердце. Но сейчас, в печати старости, он словно увидел её лицо впервые и ощутил животный страх. Не своего конца он страшился, а потери тех, кто дорог ему, к кому он привязался. Никто не мог избежать смерти, даже ведя спокойную и тихую, размеренную жизнь. А он был так рад обманывать себя до сих пор.

– Рад видеть тебя в добром здравии, – поприветствовал Радим, протягивая Морену обе кисти.

Тот подал руку в ответ, и Радим сжал её в ладонях.

– Хотел бы я сказать о тебе то же. Но твой внешний вид вызывает массу вопросов.

– И я на все отвечу. Ну, или на часть из них. Но для начала закажи мне, пожалуйста, чего-нибудь горячего. Вроде весна скоро, а воздух всё ещё стылый.

Корчмарь принял заказ, но с недовольством предупредил, что нести будет долго. Зато согласился налить горячего сбитня, чтобы гость Скитальца «смог прогреть старые кости». Радим, казалось, вовсе не обиделся на прямоту и только радушно поблагодарил, когда им принесли питьё.

Морен сдержанно отвечал на вопросы о своих делах и здоровье Куцика, а сам наблюдал украдкой. Радим снял зипун, но оставил шапку, хотя уже изрядно вспотел под ней. Прятал бритую голову свещеннослужителя? Наверняка. Скрывался, выдавал себя за другого и всё оттягивал разговор пустой болтовнёй.