Страница 91 из 92
— На всякий случай, — ответил турок небрежным тоном. — Я не намерен попасться к британцам в руки живым.
Сочли ли бы в Берлине эти слова доказательством того, что агент немцев не обманывает? Вот вопрос!
На Востоке не принято приступать сразу к делу. Обычно начинают с достархана. На столе был приготовлен ужин — бутерброды и графин с вином. Цицерон закусил, выпил запрещенного мусульманам вина. При этом лукаво произнес изречения пророка о том, что «если в колодец упадет капля вина, то надо этот колодец засыпать. А если над ним вырастет трава и баран съест эту траву, то употреблять его мясо в пищу правоверному нельзя». И по-дружески подмигнул собеседнику.
А потом турок сел на диван рядом со немцем. Очевидно, чувствуя себя как дома, он попросил у куратора сигарету.
— Расскажите мне о смерти вашего отца, — сказал Людвиг, протягивая ему портсигар.
Почему-то турок курить не стал. А вертел сигарету между пальцев.
— Рассказывать-то нечего, — ответил он. Настроение его сразу же изменилось: из жизнерадостного он превратился в угрюмого. — Вообще я не люблю говорить об этом. Почему вы так упорно расспрашиваете о моей личной жизни? Быть может, это немецкая привычка, но мне она совсем не нравится.
— У меня нет ни малейшего желания вмешиваться в ваши дела — просто мне было приказано расспросить вас. В Берлине по вполне понятной причине стремятся иметь больше сведений о человеке, который снабжает их такой ценной информацией. Они хотят знать, что вы собой представляете и каковы мотивы ваших действий. Можете называть это немецкой педантичностью, но уверяю вас, тут не праздное любопытство.
— Как бы вы ни называли этот странный интерес, он мне не нравится. Баста! Шабаш! Моя личная жизнь вас не касается. Я вам не слуга и не обязан отвечать на подобные вопросы. Я рискую жизнью, доставая вам документы. Вы платите за них. Этим дело и должно ограничиться. Я не вижу оснований делать для вас что-то ещё. Мы с вами не собираемся становиться лучшими друзьями и дружить семьями. Кроме того, мне, может быть, вовсе не хочется говорить о своем прошлом. И мне надоел ваш постоянный немецкий идиотизм. Не умеете работать — давай, до свиданья. Я не люблю иметь дело с идиотами! Я не люблю, когда ветер гордости и высокомерия проникнет в некоторые бритые головы и люди начнут искать смуты.
— Я был бы самым последним человеком, если бы пытался заставить вас делать это. Я не знал, что смерть вашего отца связана с какой-то тайной. Однажды вы упомянули, что его убил англичанин, и меня заинтересовали подробности.
— Его застрелили, и тут нет никакой тайны. Это был несчастный случай, который произошёл на охоте. Моего отца наняли загонщиком, и глупость одного дурака-англичанина стоила ему жизни. Но кому дорога жизнь бедного албанца! И это все что вас интересует сейчас? Когда каждая собака в Турции знает, что ваша хваленная операция «Цитадель» на «Полтавском выступе» терпит сокрушительный крах? Как будто русские заранее знали все планы германского командования? Как будто кто-то в германском генштабе сливает русским секретные документы? Вот бы чем заняться германской разведке! Но вместо этого она почему-то собирает слухи о личной жизни жителей Анкары. Браво!
Немец насупился. Критики он не любил. А на Полтавском выступе действительно все планы нацистов переломить неблагоприятное течение войны проваливались. Германские солдатики, сверхчеловеки, побежали назад. До Днепра. Немцев гнали все дальше на Запад. Если все пойдет так и дальше, то не пройдет и полутора лет как Германии придется капитулировать. А может и еще раньше.
Они расстались не очень довольные друг другом.
Зато материалы Цицерона оказались бомбой. Там находились планы высадки союзников на континент. В Дьеппе. В течение ближайшего месяца-двух.
Сколько в Берлине не ломали копья о достоверности информации Цицерона, не отреагировать на такие сведения немцы не могли.
Летняя резиденция Гитлера «Бергхоф».
«Как же он стар! — брезгливо окинул взглядом сухопарую сутулую фигуру фельдмаршала Рундштедта фюрер. — Могу ли я выигрывать сражения, полагаясь на опыт подобных старцев, пусть даже согбенных в боях?»
— Рундштедт, вы только что оттуда… Мы доверяем вашему опыту и вашей интуиции. Мне известно, что у вас неплохая фронтовая разведка. Уверены ли вы, что в ближайшее время нам следует ожидать высадки? Если да, то когда и где это может произойти?
Уводя фельдмаршала по дорожке небольшого парка, Гитлер краем глаза заметил Еву Браун. Она вышла вслед за ними, но остановилась на лестнице, чего-то выжидая. Только что прошел дождь. Рыхловатая каменистая почва горы Оберзальцберг, на вершине которой располагалась ставка «Берг-хоф», жадно впитывала в себя тонкие, цвета серовато-молочной жидкости ручейки.
Отмытые от высокогорной пыли стебли травы на аккуратно выкошенных газонах искрились под оживающим солнцем миллиардами миниатюрных радуг. Адольф почувствовал, что, воспринимая эту красоту, Ева смотрит ему вслед с упреком ребенка, которому пообещали показать сказочные уголки этой горной страны, но, обманув, не взяли с собой.
— Что же вы молчите, Рундштедт? — нервно поторопил он фельдмаршала, слишком аккуратно обходящего лужи.
Когда командующий войсками на Западе явился к нему с докладом, Гитлер ограничился лишь общими словами по поводу дел и настроения и тотчас же предложил пройтись. А на замечания Рундштедта о том, что идет дождь, небрежно бросил: «Вот и прекрасно. Дождь в Альпах», — и велел адъютанту принести плащи — для себя и фельдмаршала.
— Трудно поверить в то, что объединенные войска союзников станут откладывать высадку на неопределенное время, — любой, даже самый бойкий доклад Рундштедта всегда напоминал старческое ворчание.
Но теперь, недовольный последождевой ревматической прогулкой, он старался быть особенно невнятным. — Мы ведь понимаем, что их торопят не столько собственные амбиции, сколько фантастические успехи русских. — Фельдмаршал при этом не таясь взглянул на фюрера. Об успехах русских в его присутствии говорить было не принято.
— Да, их торопят успехи русских! — великодушно пришел ему на помощь Гитлер, вновь оглядываясь на застывшую у входа рядом с часовым женскую фигуру.
Часовой при этом не поленился отойти чуть в сторону, дабы не оказаться слишком близко к «мутер-фюрерше», как потихоньку начали называть здесь в последнее время Еву Браун.