Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 14 из 20

Глава 13. Катерина

За узкими, забранными в сталь окнами «Спектра-7» погода окончательно портится. Я чувствую, как здание вздрагивает от порывов ледяного ветра, а снежная крупа скрежещет по бронированному стеклу, словно когти зверя, пытающегося прорваться внутрь. В камере сектора «Зеро» стоит удушливая, тяжелая тишина, разбавляемая лишь мерным гулом вентиляции и моим собственным, ставшим опасно коротким дыханием.

Я вымотана. Это второй день моего добровольного ада, второй день работы на износ, когда я пытаюсь завалить себя терминами и графиками, чтобы не слышать эха собственного пульса. Время уже давно перевалило за отбой, но мы все еще здесь, в этом треугольнике безумия. Профессор, чей энтузиазм угас еще пару часов назад, теперь бесформенной грудой сидит на стуле у стены. Его подбородок уперся в грудь, и он мирно дремлет уже часа полтора, выключенный усталостью и монотонностью процесса. Мы остались одни, если не считать спящего старика, чье присутствие сейчас не стоит и ломаного гроша.

У меня в папке еще список вопросов минут на сорок. Рука затекла от письма, но я продолжаю, глядя только в свои записи, чтобы не натыкаться на его обжигающий, препарирующий взгляд.

— Давайте сменим вектор, — мой голос звучит хрипло, я облизываю пересохшие губы, ощущая на них фантомный вкус соли и металла. — Демитрий, расскажите о вашей первой любви. О ком-то, кто пробудил в вас первые зачатки привязанности. Может быть, это была мать? Или подруга детства? Кто-то, кто видел в вас человека до того, как вы стали... этим.

Я поднимаю глаза, ожидая очередную порцию яда или циничного смеха. Но Демитрий молчит. Он сидит неподвижно, изучая меня с такой пугающей внимательностью, будто видит не просто студентку, а каждую трещину в моем фундаменте, каждый рубец, оставленный им вчера ночью. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, скрытой водолазкой, и останавливается на моих зрачках.

— Ты действительно хочешь это знать, Катерина? — его голос звучит пугающе мягко, без тени привычной издевки.

— Это часть исследования, — чеканю я, сжимая ручку так, что пластик жалобно поскрипывает.

Он подается вперед, насколько позволяют кандалы, и я вижу, как в его глазах отражаются багровые лампы сигнализации. Воздух между нами становится таким густым, что его можно резать ножом.

— Моя первая и последняя любовь — это ты, — произносит он ровно, глядя мне прямо в душу. — Я люблю тебя, моя маленькая отличница. За то, как ты ломаешься, за то, как ты лжешь самой себе, и за то, как ты сегодня ночью будешь звать меня снова.

Тишина взрывается. Впервые за все это бесконечное время я чувствую, как внутри меня что-то лопается — тонкая нить здравомыслия или последняя преграда страха. И я начинаю смеяться. Это искренний, громкий, почти истерический смех, который клокочет в моем горле и вырывается наружу, заполняя всю камеру. Я хохочу, запрокинув голову, чувствуя, как слезы — на этот раз не от горя, а от абсурдности этого признания — выступают на глазах. Это звучит как безумие, как финал затянувшейся пытки.

Но даже этот звонкий, надрывный смех не будит профессора. Он продолжает спать у стены, пока его «невинная» ученица заливается хохотом в руках у дьявола, который только что объявил на нее свои права.

Мой смех постепенно затихает, превращаясь в нервную икоту, а затем в тяжелое, прерывистое дыхание. В камере становится невыносимо холодно несмотря на то, что Демитрий сидит всего в паре метров от меня, источая почти осязаемый жар. Его лицо меняется на глазах. Тень привычной насмешки исчезает, сменяясь мрачной, ледяной хмурью. Он выглядит так, будто я не просто посмеялась над его словами, а нанесла ему глубокое, кровавое оскорбление, плюнув в самую суть его существа.

— Что в этом смешного, Катерина? — его голос звучит тише обычного, и от этого низкого рокота у меня по коже бегут мурашки. — Я сказал то, что чувствую. Почему ты смеешься мне в лицо?

Я вытираю выступившие слезы и смотрю на него, чувствуя странный прилив храбрости — ту самую отчаянную смелость, которая приходит к человеку, когда ему уже нечего терять.

— Потому что вы лжете, Демитрий. Или, что еще хуже, вы сами верите в свою ложь, — я откладываю ручку и подаюсь вперед, глядя в его темные, бездонные глаза. — Вы не можете любить. Это физически и психологически невозможно для такого человека, как вы. В детстве, возможно, в вас и была какая-то искра, какая-то способность к привязанности, но вы ее вытравили. Все эти ваши социопатические наклонности, ваша жажда контроля... Поймите, любовь — это уязвимость, это готовность отдать часть себя другому. А вы — хищник. Ваша психика устроена так, что вы видите в людях либо инструменты, либо добычу. Вы не чувствуете сопереживания, не знаете, что такое бескорыстная нежность. Для вас «любить» — значит обладать, сломать и подчинить. Вы перепутали гормональный всплеск и азарт охоты с глубоким чувством. Вы просто не запрограммированы на это, как машина не запрограммирована на слезы.

Он молчит. Это молчание длится вечность, заполняя камеру звоном пустоты. Профессор продолжает сопеть у стены, абсолютно не подозревая, что я только что препарировала монстра живьем. Демитрий не сводит с меня глаз, и я вижу, как на его челюстях перекатываются желваки.

— Если это не любовь, — наконец произносит он, и в его глазах вспыхивает нечто опасное, — то, что же я, по-твоему, чувствую к тебе в этот момент? Зачем я пробрался в твой бокс? Зачем я трачу время на эти разговоры?

Я набираюсь смелости, которой во мне никогда не было, и отвечаю, глядя прямо в это безжалостное лицо: