Страница 230 из 231
Глава 59
В холодной воде мы все одинаковые
Перестроив аэропорт, мой отец договорился с аэропортом в Таганроге, что раз в неделю будет туда отправлять по одному грузовому самолету, под завязку набитому растительным маслом и горохом, а это все затем нужно будет распродать по России. Вруйр, будучи экспедитором этих перевозок, со временем смог наладить отношения с властями Таганрога, купил там дом, а затем и перевез семью. Горгом-папа поддерживал с ним только деловые отношения
[47]
[Забегая вперед. Когда в 2010 году я побывал у него в гостях, то увидел, что его жена Гаяне подкрасилась в блондинку, сменила реальные ФИО – Гаяне Теймуразовна Арутюнян – на Галину Тимуровну Тиунову и сделала пластику лица, уменьшив все его части. Ассимилировавшись, она на деньги, заработанные на масле, открыла мебельный салон «Соблазн». Их дочери, Милена и Мара (которых теперь зовут Людмила и Марина и у них во рту фарфоровые виниры), тоже при деле: Мара держит магазин модной одежды «Мираж», в котором торгует палеными Etro и Calvin Klein, а Милене принадлежит сеть мясных лавок «Сплин». Мара замужем за местным парнем, говорит только на русском и ездит два раза в год в Египет и Таиланд; Милена страдает по Геворгу-ахперю. Сам Вруйр, которого дома звали не иначе как Валера, вел затворническую жизнь: он сидел в комнате, в которой с утра до ночи играл с компьютером в нарды, смотрел в интернете концерты Led Zeppelin и Pink Floyd и пил химические алкогольные напитки; еще он строил на заднем дворике огромную гору Хуступ из пустых алюминиевых банок. «Странно получилось, – рассказывал он. – Я потом только понял, что мой отъезд был проверкой на верность: твой отец организовал его, я ему по гроб жизни обязан, но, думаю, что он думал, что я скажу: "Э, нет, брат, ты мой друг, я тебя не брошу". Но я, как и всегда, сделал так, как жизнь сама меня повела. Жалко было потерять его, но, кто знает, будь все по-другому, я бы, наверное, сокрушался по другому поводу, да?» Через пару лет после моего отъезда Гаяне выгнала Вруйра из дома за тунеядство, и он переехал в Капан в квартиру Ско.]
.
Ско, конечно, был человеком слова и одним из самых четких людей из отцовских знакомых, но и за ним числились косяки. Жульничество, серые схемы работы ресторана, развод с Жасмен, любовницы – все это его слабо красило. Однако ресторан «Ско» был центром партизанских активностей – там бесплатно кормили добровольцев, была даже размещена медицинская бригада, делающая сложнейшие операции и работающая как пункт приема крови. В этом ресторане, где мы частенько оставались, чтобы переждать бомбежки, атмосфера всегда была радостной: как только начинали грохотать бомбы, отец просил Белу-маму сесть за пианино, прочие женщины пускались в пляс, а все вокруг дребезжало и ходило ходуном. Иногда какая-нибудь барная полка с бутылками падала, кавардак заглушал музыку, опрокидывались стопки с каждым новым взрывом, посетители лихорадочно продолжали веселиться. Я обращал внимание на людей, которые, только зайдя в зал, под звуки бомб начинали в панике целоваться, плакать и смеяться, а потом уходили в те самые кабинки, первоначально предназначенные для Ско и его друзей. Со страху люди быстро находили себе пару – в городе не осталось ни одного холостого человека.
В конце осени 1992 года отряд из четырехсот партизан, в числе которых оказался и отчаянный Кармен, пробил блокаду Капана. Тогда все друзья – Горгом-папа, Вруйр, Ско, Убо и Герасим, – увидевшись на поминках друга, уже были далеки друг от друга, разговора у них не получилось, кто-то был не в духе, у кого-то хватало и своих проблем, кто-то вообще пришел, просто чтобы не показаться бестактным. Один Горгом-папа пытался хоть взглядом поймать кого-то, но все отводили глаза. «Похороны Кармена стали похоронами нашей дружбы, – рассказывает Вруйр. – Мы все устали друг от друга». Так, просидев на поминках за одним столом несколько часов, все опять разбрелись кто куда: Герасим уехал к семье в Мытищи, Убо уже оформил все бумаги и улетел в Финляндию, Вруйр – в Таганрог, Ско заперся у себя, а Горгом-папа вернулся в бомбоубежище, чтобы опять заняться устройством быта тамошних жителей.
Прошло несколько месяцев, и весной 1993 года Бела-мама спросила меня: «Ты все еще хочешь уехать из Капана?» Я сказал, что да, и тогда она ответила: «Тогда нас уже трое, а их – всего двое». Вечером она, собрав всех на ужин, сказала, что беременна, но рожать в Капане не собирается. У сидевшего рядом с ней Горгома-папы сил хватило, чтобы просто кивнуть в знак согласия, и уже через три дня после этого мы, загрузив манатки в раздолбанный кукурузник, улетели в Ереван, а оттуда прямиком в Москву, где нас встретил Геворг-хопарь, который сфоткал нас на «полароид». На этом снимке видно, что у Горгома-папы потерянное лицо, что Бела-мама счастлива и что я и Геворг-ахперь – отбомбеженные и забомжеванные – еле стоим на ногах, а руки у нас фосфоресцируют – сказался эффект вспышки.