Страница 222 из 231
Мне было достаточно и отцовских рассказов, но неугомонному Геворгу-ахперю непременно нужно было собственными глазами удостовериться, что Горгом-папа укладывает врагов пачками. Поэтому однажды, через пару часов после того, как отец снова ушел партизанить, брат уговорил меня совершить вылазку на боевую точку. В тот день с утра мы прекрасно себя вели перед Белой-мамой, после чего, как только началась очередная бомбардировка, сказали ей, что будем в кинозале смотреть с бабушками сериалы. Как только ракеты перестали падать, мы вышли на улицу и побежали в сторону нашего дома, где надеялись у моста или дороги найти кого-то, кто подскажет, где воюет наш отец.
На улице никого не оказалось, и Геворг-ахперь предложил забежать в ресторан «Ско». И тут нам прям сопутствовала удача: Горгом-папа еще не успел уехать на границу, а сидел вместе с Ско и обедал. Мы с братом скрылись за шторкой, дождавшись момента, когда друзья встанут проводить его. Они обнялись, а отец взял да и проговорился, что сильно задержался, а ведь его ждут в Нижин Анде. Мы дождались, пока Горгом-папа выйдет из ресторана, незаметно проскочили рядом с его друзьями, вышли на улицу и стали обдумывать, как бы нам тоже попасть в Нижин Анд.
Геворг-ахперь придумал, где можно надыбать велосипеды, но я предложил просто пойти в сторону этого села – и, может быть, кто-нибудь нам встретится, кто довезет. Как только мы вышли за пределы Капана, перед нами затарахтел мотоцикл с прицепом. Водителем был сельский рабочий, охотно согласившийся нас подвезти, потому что мы, чумазые, не стали отрицать, когда он сам сказал, что нам, видимо, нужно старикам там помочь.
В Нижин Анде было веселее. Село примерно из сорока домов находилось впритык к границе и, как мы с братом предполагали, должно было быть разбомбленным и разграбленным. Но в реальности там было так: куча грузовых машин, набитых ящиками с алкоголем, новые матрасы (такого качества, о котором мы в капанском бомбоубежище могли только мечтать), огромные банки с сухим молоком и упаковки окорочков – все это прямо на улице раздавалось жителям, выглядевшим самыми счастливыми людьми на свете. И еще помню: куча военных вокруг, но все без автоматов, в расстегнутой униформе ходят, смотрят на солнце и ковыряют ветками в зубах. Брат позже говорил: «Помнишь, как мы едем на этом тарантасе и я тебе такой: "Короче, заходим в село – и сразу по кустам и вперед гуськом"? А в реальности мы такие заходим, а там держать голову можно выше, чем где-то в городе, и жить можно так, как вообще нигде невозможно».
Нас за шкирку схватил какой-то солдат, потребовав скрыться подобру-поздорову. Геворг-ахперь не растерялся, спросив у него, где тут можно найти Горгома. Тот посмотрел на нас удивленно: «Это того мрачного партизана?» – «Мы его сыновья. И сам ты мрачный!» – ответил брат. «Так он ни с кем не говорит, только и слышно от него, как винтовка громыхает». – «Где его найти?» – «Так он сейчас далеко, там, на откосе сидит, участок держит». Видя наши горящие глаза и намерение сейчас же побежать к этому откосу и увидеть, как наш отец держит участок, солдат добавил: «Все это не по закону, ваш отец – дезертир и диверсант, мрачный партизан он, вносит смуту своим отрядом в политику, так нельзя!» Тут солдат, видимо, заметил, что мы начали хмуро на него поглядывать, поэтому закончил мысль: «Но тут одна дорога, сядьте вон там у перекрестка, где гаражи, мы вам дадим поесть-попить, дождетесь отца своего, он все равно этой дорогой возвращается в лагерь».
Мы, конечно, сели у гаражей и дождались, когда солдат вернулся к нам с двумя пакетами кефира и булками с маком. Но как только он отвлекся, мы, схватив выданное, побежали в сторону откоса. По дороге сбили дыхание, поэтому сели у хачкара (установленного, как позже мы узнаем от Белы-мамы, Горгомом-папой), съели все и пошли искать откос, на котором наш отец мог сидеть. Мы прошли вглубь леса, пробиваясь к основанию отвесной скалы, наверху которой, как заметил Геворг-ахперь, что-то двигалось. Мы долго, часа, наверное, два, сидели под этой скалой, ожидая, что сейчас произойдет еще одно движение. И тут неожиданно, буквально на секунду что-то сверкнуло и раздался выстрел (как позже окажется, засверкало обручальное кольцо на руке отца). Брат зашушукал, указывая наверх, где, как ему показалось, был виден край ствола винтовки и даже нос нашего отца. Я долго вглядывался и тоже со временем увидел все то, что описывал Геворг-ахперь, пока не раздался еще один выстрел и кольцо опять не засверкало. Мы с братом легли тогда под этим откосом и, изображая пальцами рук пистолеты, стреляли в Горгома-папу, который нас не видел, но примерно раз в двадцать минут совершал выстрел. Позже выяснится, что на самом деле отец не убил ни одного азербайджанца за все время своего партизанства – он всех старался поранить и вот в этом преуспел: «Где-то каждая третья-четвертая пуля сносила чью-то ногу или колено. Зачем мне кого-то убивать, чтобы грех на душу брать, да еще и все ночи до конца дней видеть лицо того, в кого я прицелился и убил? Вот и я думаю, что незачем», – говорил он Беле-маме.