Страница 38 из 40
В утро ее кончины я получил короткую записку от Пантази с просьбой взять на себя заботы о ее похоронах. Он и представить не мог, насколько эта просьба была для меня непосильной ношей. Мне срочно требовалась помощь, и я не знал никого более сведущего в подобных делах, чем Пиргу. Я отправился за ним, но отыскать его оказалось непросто. Я искал его везде: от улицы Витана, прозванной Деревянным настилом, до складов в Оборе, я кружил по городу, меняя извозчика за извозчиком и обходя все притоны, где он мог находиться. Но его нигде не было. Из всех, у кого я спрашивал, только Хараламбеску видел его накануне вечером, на ярмарке в Мошь, пьяного как свинья, в компании какой-то голодранки на сносях. Около двух часов дня я оставил поиски и решил набраться смелости и в одиночку выполнить печальную миссию. Но прежде, поскольку я так ничего и не ел со вчерашнего вечера и чувствовал, что усталость меня одолевает, я заглянул в кондитерскую Капша, чтобы взбодриться кофе и рюмкой кирша. И кого же я там увидел? Горе, Горикэ Пиргу собственной персоной. Он был изможденным, лицо его потемнело от злобы, а из уст его потоком изливались гневные проклятия.
– Я полагал, – сказал я, – что после вчерашнего головокружительного успеха ты будешь менее сварлив.
Он ухмыльнулся.
– Она была «di granda» и чуть не родила на мне, клянусь!
И пока он прихлебывал мой кофе, запивая его киршем, я поведал ему о проблеме. Мне не пришлось уговаривать его взять на себя все распоряжения о похоронах. Я предоставил ему полную свободу действий и не пожалел об этом. Илинку похоронили по-царски, подобно византийским императрицам: на третий день, в самый прекрасный майский день, мы проводили ее в последний путь, усыпав тело всеми цветами Бухареста. На похоронах меня поразило и одновременно обеспокоило отсутствие Пантази. Это чувство пересилило всё остальное: и горькое отчаяние тетки из Пьятры, терзаемой, должно быть, угрызениями совести, и двойное горе родителей, которые вместе с ребенком теряли и последнюю надежду на лучшую долю, и бесстыдно довольный вид сестер, ненавидевших покойную столь же сильно, сколь она их презирала. Едва Пиргу закончил свою речь, я поспешил в город. Беспокойство мое росло: я всерьез опасался, как бы Пантази не наложил на себя руки. Но, проходя мимо низких окон французской таверны, сквозь приоткрытые жалюзи я увидел его в обычном для него укромном углу. Он сидел за столиком, совершенно спокойно и даже с аппетитом поглощал еду и напитки. С того дня Пантази больше не появлялся в доме Арнотянов и никогда более не упоминал Илинку, как будто ее и вовсе не существовало…
* * *
…прошло три месяца с тех пор, как мы с Пантази вернулись к прежнему образу жизни: долгие, до полуночи, трапезы, блуждания до самого утра по незнакомым кварталам и пустынным улицам ради того, чтобы застать ослепительные в своей красоте закаты. Листва уже шелестела по-осеннему, она казалась гуще и тяжелее обычного, словно само время замедлило свой бег. И вот однажды, в полудреме, мне приснился сон, который до сих пор остается самым прекрасным видéнием в моей жизни.
В старинном дворе, в часовне Страстей Господних, три волхва
[39]
[Следует отметить, что слово «crai» в румынском языке имеет несколько значений, в том числе совершенно противоположные: «кутила, повеса, гуляка, бездельник, вертопрах», но и «волхв, принц, царь». Автор обыгрывает оба значения. – Примеч. ред.]
, великие настоятели священного братства, в последний раз служили вечерню – безмолвную, прощальную службу. Мы были в длинных мантиях, с палашами у бедра и крестами на груди; всё облачение наше, не считая ярко-красных каблуков, было украшено и расшито лишь золотом и зеленью, зеленью и золотом. Мы ждали часа, когда окончится наша земная ссылка. Нежное пение колоколов возвещало, что божественная благодать снизошла на нас: нам, искушенным гордыней, предстояло взметнуться ввысь. Над хорами невидимые стражи опустили расшитые эмблемами хоругви, и у алтаря одна за другой погасли семь свечей. И мы втроем вступили на мост, перекинутый к закату над сводами, что в пустоте становились всё более и более гигантскими. Перед нами корчились и гримасничали шуты в пестрых причудливых нарядах, среди которых прыгал взад-вперед, размахивая черным платком, Пиргу. И мы растворялись в пурпуре заката…