Страница 34 из 65
Настал день переезда. Выхожу из дома рано, держа в руках листок с адресом, по которому мой помощник живет со своей семьей. Я еще ни разу не видела его жену и дочь. Как они будут реагировать на то, что совершенно чужая женщина будет отныне жить с ними? Сворачивая на улицу, уже издалека вижу, что упаковщики заняты. Действительно: среди всех этих чужих вещей в кузове грузовика стоит наша мебель! Я узнаю синий диван, большой чемодан с латунной фурнитурой, маленький комод из спальни матери. Я так рада видеть все это снова, что лишь позже замечаю, что рядом нервно расхаживает взад и вперед женщина. Должно быть, жена моего помощника. Самого его не видно. Я подхожу и останавливаюсь прямо перед ней. Ее лицо красное и опухшее. Очевидно, она плакала.
– Я – Марго.
Она кивает. Затем коротко всхлипывает.
– Его забрали сегодня утром.
– Забрали?
– Позвонили в дверь. Я думала, это упаковщики. Его арестовали.
Внутри меня все сжимается, желудок, сердце. Мне страшно. Мне жаль эту женщину, как ее утешить?
– Он вернется, – говорю я, – обязательно вернется. Он найдет выход.
Она смотрит на меня отчаянно, но решительно.
– Мы сделаем все так, как он планировал. Все равно поедем. Он сказал отправиться в деревню и взять с собой девушку.
Снова плачет. Я не отваживаюсь обнять ее. В голову приходит ужасная мысль: не моя ли это вина? Возможно, всего этого не произошло бы, если бы я не попросила забрать нашу мебель у тети Анны. Еще накануне вечером мой помощник разговаривал с ней по телефону. Она донесла?
Я не могу это отменить. Слишком поздно. Мы трое предоставлены сами себе: жена, дочь и я. Они не сомневаются, что я могу остаться. Он так хотел, и это важно. Они не отправят меня назад.
Переезжаем в деревню все вместе. Дом невзрачный: серая штукатурка, позади наполовину заросший сад. Он немного в стороне от деревни, у реки, а слегка покатый участок с садом доходит до самого берега. Чтобы туда попасть, нужно спуститься со станции к реке, где нас перевезет лодочник. Паром представляет собой плоскодонку: вместо того чтобы грести, лодочник стоит прямо на корме и толкает ее вперед, снова и снова вонзая длинный деревянный шест в илистое дно и упираясь им. Это медленное, спокойное путешествие по почти неподвижной воде.
Я живу прямо под крышей, в маленькой комнатке с наклонными стенами. Грузчики перетащили туда остальную мебель и чемоданы. Выглядит как склад, но я рада, что при мне не только янтарное ожерелье и адресная книга. Воспоминания о нашей прошлой жизни возвращаются. Я даже могу прикоснуться к ней, почувствовать ее запах. Ночью сплю на синем диване.
Уткнувшись лицом в обивку, я, кажется, могу различить запахи каждой отдельной квартиры, в которой диван когда-либо стоял. Закрываю глаза и вижу все перед собой. Еще у меня есть фотография Филиппа Левина. Когда я начала скрываться, она все еще находилась в моем кошельке, я просто забыла ее там после сильных любовных переживаний. Теперь достаю фотографию и засовываю в щель между подушками дивана. Иногда прикасаюсь к ней двумя пальцами, вынимаю и смотрю. Тогда я была обычной девушкой, несчастной от любви, напилась в первый раз и почти преисполнилась бесконечным страданием. Теперь же просто хочу выжить.
Живу только для себя, только ради следующего дня, помогаю по дому и в саду. Разговариваю почти исключительно с дочерью моей новой помощницы. Сама женщина всегда дружелюбна ко мне, но выглядит подавленной. Между тем мы очистили сад от сорняков и посеяли горох, морковь и салат. Лето 1943 года. У стены дома цветут мальвы. Если бы кто-нибудь посмотрел через забор, то увидел бы трех совершенно обычных женщин, работающих в саду. Дочь разговаривает весь день. Ей семнадцать лет, красивая девушка с длинными светлыми косами, которая обращается со мной как со старшей подругой или сестрой. Мы с помощницей работаем рядом молча. Она не заставляет меня чувствовать себя обузой для нее, однако беспокоится о муже, я вижу. И не знаю, как ее утешить.
О нем ничего не известно. Возможно, тогда меня не обманывало ощущение, что за нами наблюдают. Чем дольше я здесь, тем больше нарастает страх. Подходящее ли это укрытие для меня? В гестапо его наверняка будут допрашивать. В конце концов он, возможно, меня предаст.
До сих пор мне везло. На этот раз не хочу полагаться на уверенность в этом. Даже если это означает, что придется все бросить, все, что осталось у меня от семьи. Они были так важны: мебель, лампы, картины. Теперь я боюсь, что это станет балластом. Вещи помешали маме вовремя спасти нас. Не хочу повторять ошибку.
Помощница не хочет меня отпускать.
– Я обещала! Подожди еще немного. Пока он не вернется.
Что мне сказать? Что я сомневаюсь, что он вообще вернется?
– Мне нужно новое укрытие.
Она колеблется.
– Может, у меня есть адрес. Две сестры. Я с ними не знакома, но думаю, они подойдут.
На следующее утро она быстро завтракает, надевает шляпку и прощается:
– До вечера!
– Куда ты? – испуганно спрашивает дочь.
– В Берлин.
Остаюсь в доме. Я больше не выхожу в сад, не хочу, чтобы меня видели в этот день, надеюсь, мой последний день здесь. Немного похоже на то, что меня уже нет. Ранним вечером женщина возвращается. Она входит на кухню, когда я сижу за столом и чищу горох, чтобы успокоиться. Короткий кивок.
– Они знают, что ты придешь.
Сразу же иду в комнату под крышей и пакую чемоданчик. Одежда, несколько фотографий, янтарное ожерелье и адресная книга. Остальное на месте.
– Как быть с мебелью? – спрашивает девушка.
– Сохраните ее для меня, пока все не закончится.
Когда уже стою у двери, она протягивает мне фотографию своей дочери.
– На память.
В последний раз иду по тропе вдоль реки, спускаюсь к маленькому причалу, к которому приходит паром.
Я единственный пассажир. Даю паромщику монету, он хватает мою руку, чтобы помочь сесть.
Послеполуденное солнце блестит на поверхности воды. Все тихо, за исключением поскрипывания дерева о дерево, когда паромщик скребет шестом по стенке лодки, и тихого плеска волн на носу. Сижу неподвижно с чемоданчиком на коленях, подставив лицо солнцу. Так что я почти могу представить себя в лодке на озере Шармютцельзее, в один из долгих летних дней детства. Потом приходит в голову, что я оставила фотографию Филиппа Левина. Как ни странно, сейчас мне больше всего жаль именно ее.