Страница 32 из 65
Через несколько дней я понимаю правила нового укрытия. У моей помощницы бывает много гостей. С ними она всегда сидит в комнате с балконом, которая выходит на задний двор. Вокруг большого стола стоят диван и много стульев и кресел. Играют в карты и много курят.
Я пытаюсь не выделяться, но, кажется, и так никого не интересую. Все просто принимают факт моего присутствия. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть, что все эти люди смотрят на меня каждый день, после четырех недель в тихих уединенных квартирах, среди тех, кто почти не разговаривал со мной. И с каждым днем чувствую себя увереннее.
Теперь я, кажется, знаю, почему моя помощница рискует, пряча меня.
Часто в гости приходит мужчина, с которым у нее, похоже, очень доверительные отношения. Он приходит лишь тогда, когда больше никого нет, и тогда они перешептываются. В моем присутствии никогда не говорят о политике, но я уверена, что оба – члены сопротивления. Наверное, поэтому она и прячет меня. Может, я не первая, хотя создается впечатление, будто это рассредоточенная сеть, которая до сих пор удерживала меня снова и снова. Очевидно, среди людей, настроенных против Гитлера, распространяются адреса тех, кому можно доверять, готовых помочь прячущимся евреям.
Хотя решения помощников принять меня довольно спонтанны. Часто они сами боятся или находятся в опасности, как мой первый помощник или христианско-еврейская супружеская пара, у которой я провела несколько ночей. Все остальные, кто меня скрывает, – не евреи. Я доверяю им, потому что они помогают мне.
Все чаще и чаще мужчина, с кем часто перешептывается моя помощница, ищет моей близости. Постепенно становится тревожно.
– Он что-то знает?
– Знает все.
– Все?
– У меня нет от него секретов.
С этого дня мы часто сидим вместе в большой комнате с балконом и разговариваем. В основном на безопасные темы, но иногда и о войне. Авианалеты стали более интенсивными. Почти каждый день раздается сигнал тревоги. «Берлин больше не безопасен, – говорит мужчина, – через несколько недель я перееду с семьей в деревню».
В его присутствии я чувствую себя неловко. Почему он интересуется мной? Он что-то хочет? Тем не менее я доверяю ему, поскольку он знает, кто я, не надо притворяться, следить, чтобы не выдать себя.
Однажды я рассказываю ему обо всем, что произошло с того дня, когда гестапо арестовало мою мать и брата, о меняющихся укрытиях.
– Здесь ты в безопасности, – успокаивает он.
– Я тоже чувствую себя в безопасности. Только не на улице. Я всегда боюсь, что это увидят. Что я еврейка.
– Ты не выглядишь явной еврейкой.
– Я всегда боюсь, что кто-нибудь заметит. Мой нос, например…
– А что с твоим носом?
– Разве он не еврейский? По-моему, он подозрительный, довольно длинный.
Он долго смотрит на меня сбоку. Взгляд мне неприятен. Жаль, что я затронула эту тему в разговоре с ним.
– Красивый нос, но, если считаешь, что он слишком еврейский, с этим можно что-то сделать!
Я не понимаю.
– Я знаю одного человека, врача. Он учился у доктора Жозефа. «Жозефа-носа». Он бы все сделал, просто нужно принять решение.
Мне не надо долго думать. Я сразу готова. Операция – это вам не крашеные волосы и оторванная еврейская звезда. Несколько порезов, и я больше не та Марго, которой была раньше.
– Но у меня нет денег.
– В этом нет необходимости. Я с ним поговорю.
Придя в следующий раз, мужчина дает мне адрес врача.
– У меня для тебя есть еще кое-что.
Он кладет мне что-то в руку, крошечный прохладный предмет, граненый на ощупь.
Это подвеска, маленький серебряный крестик.
– Это моей дочери. Всегда надевай его поверх свитера. Люди видят это и даже не задумываются, что ты не христианка.
Поскольку подходящей цепочки у меня нет, вяжу крючком узкий шнурок из пряжи, на котором вешаю крест на шею. Теперь он защищает меня, как талисман, когда я выхожу на улицу.
Врач практикует в многоквартирном доме времен грюндерства, также на западе Берлина. Рядом с входной дверью висит эмалированная табличка: «Отоларингология и хирургия».
Я решила сделать операцию, не представляя ни на мгновение, что при этом со мной происходит, какие могут возникнуть осложнения. В случае кровотечения или инфекции без документов я даже не смогу обратиться в больницу. Я понимаю это только сейчас. С легкой дрожью в коленях поднимаюсь по деревянной лестнице к частной клинике. Кроме врача и медсестры, в клинике никого нет, комната ожидания пуста. Доктор вежливо приглашает меня в диагностический кабинет. Он относится ко мне как к обычной пациентке, прослушивает сердце и легкие, измеряет кровяное давление, затем осматривает нос. От человека, который договорился об операции, я знаю только, что этот врач – в прошлом ассистент знаменитого «Жозефа-носа»: Жак Жозеф был пластическим хирургом и в двадцатые годы профессором берлинской клиники «Шарите». Доктор Жозеф разработал особый метод ринопластики и после 1918 года прооперировал многих бывших солдат, вернувшихся с войны с изуродованными лицами. Его новая технология оказалась настолько успешной, что к нему приезжали люди издалека, в том числе евреи, которые хотели избавиться от предполагаемого клейма «семитского» носа. Должность ординарного профессора ему предложили только при условии, что он обратится в христианство. Жак Жозеф отказался. В конце концов он все же получил должность. В 1933 году вступил в силу запрет на профессиональную деятельность для евреев-врачей. Многие его коллеги, которые не были евреями, ассистенты и сестры пытались заступиться за Жака Жозефа – все напрасно: отныне ему не разрешалось ни практиковать, ни преподавать.
Врач, который должен сделать мне операцию, по-видимому, один из его бывших помощников, неевреев. Возможно, именно этот опыт заставляет его безвозмездно помогать таким людям, как я. Сестра, которая ему ассистирует, тоже раньше работала у доктора Жозефа. Внимательно осмотрев мой нос, врач показывает фотографии других пациентов до и после операции.
– Вы распознали бы, что эти носы прооперированы? – с гордостью спрашивает он.
– Нет, – отвечаю я.
– Мы сделаем вам маленький хорошенький носик, который подойдет к вашему лицу. Вы будете думать, что всегда ходили с таким.