Страница 28 из 65
Я вернулась к Зигги Хиршу и его сестре. Они были дома. Один день выигран, но завтра мы снова простимся, может, до вечера, может, навсегда. Мы часами сидели вместе и разговаривали.
– Мы найдем что-то для тебя, – сказал Зигги.
– Я знаю кое-кого на фабрике, у кого есть адреса тех, кто может помочь.
– А вы?
– Нас двое, это сложнее. У нас еще есть время. Тебе нужно действовать быстро. Здесь слишком опасно.
Спать легли поздно. Я была так измотана, что мгновенно уснула.
Проснувшись рано утром после глубокого сна без сновидений, я почувствовала – что-то изменилось. Вдруг я осознала, что должна оставить все позади. Я больше не ожидала никакой жалости или утешения.
На улице Комендантштрассе, недалеко от того места, где раньше находился Культурбунд, была парикмахерская, куда я пошла и покрасила волосы. И когда посмотрела в зеркало, показалась себе чужой. Это хорошо, я не хотела, чтобы меня кто-нибудь распознал. Хочу быть чужой для других и для себя.
Вечером вернулась в квартиру. Зигги и его сестра дома. Еще раз повезло.
За ужином Зигги сунул мне сложенный лист бумаги.
– Вот адрес. Запомни его и выброси листок!
На следующее утро мы снова прощаемся. И догадываемся, что это в последний раз. Несколько недель спустя, когда я уже на нелегальном положении, их арестуют во время «фабричной акции», когда тысячи евреев были захвачены вооруженными эсэсовцами и гестаповцами и вывезены с заводов на открытых грузовиках. В эти дни, в начале марта, полицейские прочешут город и арестуют без разбора всех, кто носит еврейскую звезду.
Спрятаться смогут немногие. Зигги Хирша среди них не окажется. Пойманные отправятся прямо в Освенцим.
Я звоню в чужую дверь где-то на западе Берлина. Мое первое укрытие. У полуеврея, который женат на христианке, как рассказал Зигги прошлым вечером. Больше я о нем ничего не знаю.
Дверь открывается. Мой помощник выглядит старше, чем я представляла. Ему около пятидесяти, у него лысина и усталые глаза. В квартире пахнет затхлостью, старой одеждой, холодной едой и животным.
Он водит меня по квартире. Первую дверь слева не открывает.
– Здесь живу я.
Далее мы входим в проходную комнату, «берлинскую комнату». Она большая, мрачная и скудно обставленная: стол, несколько беспорядочно расставленных стульев, старый комод. Один угол отделен потертой зеленой занавеской, закрепленной на веревке с помощью колец для занавесок. Мужчина отодвигает ее в сторону. Там узкая кровать, даже скорее шезлонг, с подушкой и шерстяным одеялом.
– Здесь вы будете спать!
В квартире есть еще две комнаты.
– Здесь живут квартиранты. Одинокий мужчина и пожилой господин с сыном. На данный момент все на работе. Днем будете в основном одна.
– Спасибо. Я могу что-то сделать?
– Поддерживать чистоту в квартире. Только самое необходимое. Время от времени убирать в комнатах. И на кухне.
Он ведет меня туда. Пахнет остатками еды и затхлой водой. Посуда для завтрака все еще на столе, среди груды использованных тарелок, чашек и столовых приборов. В раковине громоздятся покрытые коркой кастрюли и сковородки, а на полу куски хлеба и остатки яблок. Мой помощник готовит ужин, делится со мной едой, но я беру хлеб с собой в уголок, сажусь на кровать и ем. Потом ложусь спать.
Заползая под одеяло, я снова чувствую запах животного, который уловила вначале: одеяло пахнет собакой. Пытаюсь дышать ровно и скоро засыпаю.
На следующее утро встречаю пожилого господина и его сына на кухне за завтраком. Двое здороваются, кивая головой. Они жуют. Гора тарелок на столе выросла, они просто прибавили новую посуду. У меня нет никакого желания сидеть с ними – все равно не вынесу этого запаха. Я решаю сначала навести порядок.
В ванной нахожу ведро, немного мыла и старые обрывки ткани.
Начинаю с комнаты мужчин. Когда открываю дверь, на меня обрушивается оглушающая вонь. Повсюду разбросаны вещи. Таз, покрытый коркой, ночной горшок. Ведро стоит в углу, еле прикрытое старым подносом. В ближайшие дни я понимаю, что у этих двоих не только одна кровать, но и таз и ночной горшок. Содержимое обеих мисок выливается в ведро. В квартире есть ванная, но, кажется, они входят туда, только чтобы опорожнить ведро. Прежде чем решить, с чего начать, – с кровати, таза или пола, заваленного грязной одеждой, – внезапно краем глаза замечаю движение. Испуганно отшатываюсь. В противоположном углу комнаты что-то шевелится, в полумраке, там, где стоит кровать. Что бы то ни было, это дышит. На кровати кто-то лежит. Со смятых простыней поднимается голова. Собака. Огромная, лежащая на ворохе грязного постельного белья. За следующие недели я стала ценить ее общество больше, чем соседей.
Каждый раз, когда я вхожу в комнату для уборки, она дружелюбно помахивает хвостом.
Утром, когда все покидают квартиру, отправляюсь на кухню и пытаюсь убрать верхний слой горы вчерашней посуды с помощью воды и мыла. Каждый день сражаюсь с грязью, которая скапливается в квартире с почти волшебной скоростью.
Несмотря на это, у меня есть место для сна, еда, так что нет причин жалеть себя. Наоборот, я рада быть здесь. Даже если это и вызывает отвращение, я просто хочу, чтобы все осталось как есть.
Поскольку я скрываюсь, у меня нет продуктовых карточек. Живу за счет талонов моего помощника и того немногого, что он покупает на черном рынке. За это я благодарна. Мы почти не разговариваем. Я весь день в квартире, никогда не выхожу, мне не о чем разговаривать. Это не настоящая жизнь, а промежуточная, в которой каждый день происходит одно и то же. Все, что у меня есть, – воспоминания, и я не хочу ими делиться. Мой помощник, в свою очередь, ничего не рассказывает о себе, даже о том, где его жена-христианка, на которой он якобы женат. Мы оба так хотим. Чем меньше будем знать, тем лучше.
Иногда, когда я провожу весь день одна в большой тихой квартире, я думаю о 20 января. Мама и Ральф все еще в Берлине? Что стало с Анни и ее мужем, с госпожой Мейснер?
С тех пор прошло более двух недель. А будто вчера. Время остановилось. Думает ли мама обо мне? Была бы согласна с моим решением? «Береги себя». Ее послание занимает мысли, когда убираю, мою посуду, когда вечером лежу в постели. И еще одна фраза, которая всегда присутствует, прячась от слов мамы, подстерегает, когда не думаю об этом: «Ты должна была пойти с ней!»
Проходят дни, недели. Владельца квартиры вижу редко. Он уходит из дома по утрам и возвращается с работы поздно вечером.