Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 24 из 65

Через несколько дней Фредди ушел в подполье. Это тоже была возможность: залечь на дно, уйти в подполье, перейти на нелегальное положение. Может, это возможность и для нас?

После того как Фредди Берлинер покинул офис еврейской общины, официально его больше не существовало. Это показалось нам смелым и безнадежным. Но я вспоминала об этом снова и снова в течение следующих нескольких месяцев – о том моменте, когда Фредди покинул наш дом.

Сама я больше не видела его. Но Фредди Берлинер выжил. После войны он остался в Берлине, стал киноактером и актером озвучивания. Свой своеобразный высокий, ломкий голос он, среди прочего, подарил Чарли Чаплину, Питеру Лорре и Алеку Гиннесу.

В то время, как мы узнавали все больше и больше новостей о депортации и арестах, я влюбилась второй раз в жизни. Маме давно пора было удалить желчный пузырь. Навещая ее в еврейской больнице, где ей должны были сделать операцию, я приехала как раз в тот момент, когда анестезиолог сообщал о рисках. Вскоре я заметила, что анестезиолог разговаривает больше со мной, чем с мамой. Операция прошла хорошо, в последующие дни я навещала мать, когда было возможно. Как бы случайно, анестезиолог постоянно заглядывал в палату. Постепенно мы сблизились. Он был спокойный, сдержанный человек, совершенно непохожий на Филиппа Левина. Это не было несчастной любовью, как первый раз. Просто он мне нравился.

Когда мы встречались, я чувствовала себя в безопасности. Хотя часто мы видеться не могли, поскольку я каждый вечер ходила на принудительные работы на предприятия Дойта, а он работал день и ночь в больнице. О его жизни я мало что знала, кроме того, что он жил со старшим братом и матерью. В какой-то момент он пропал. Я забеспокоилась. Прождав почти неделю известий или его прихода, я отправилась утром после работы в больницу. В итоге встретила того, кто знал, что произошло: семья получила уведомление, что старший брат и мать должны явиться для отправки на восток. Младшего в списке не было, его перевели в еврейскую больницу на Иранише штрассе, где срочно искали врачей. То, что ты нужен, – в то время единственный полис страхования жизни. Однако мой друг не мог представить, чтобы его семья уехала, а сам он остался в Берлине.

Как анестезиолог, он имел доступ к сильнодействующим средствам. Прежде чем брата и мать забрали, он ввел обоим по смертельной дозе препарата. А затем покончил с собой.

Я пошла домой. Когда-то я плакала целыми днями из-за любовной тоски по Филиппу Левину. Прошло лишь несколько лет, но они казались десятилетиями. Теперь у меня почти не осталось сил быть несчастной. Мы постоянно жили в ожидании, что произойдет нечто ужасное, и едва ли что-то могло нас ошеломить.

А затем – известие о смерти бабушки Адели. Нам редко удавалось увидеться, она жила далеко. Когда мы ее навещали, приходилось преодолевать половину Берлина пешком, поскольку метро и трамваем нам больше не разрешалось пользоваться.

Теперь она умерла, а мы так и не посетили ее еще раз. Надлежащих похорон не было. Тем не менее бабушка Адель умерла естественной смертью, что уже больше не было само собой разумеющимся. Депортировали не только мужчин и молодых людей, пожилых тоже, многих в гетто Терезиенштадт.

Я не могла плакать по бабушке. Нужно было абстрагироваться, собрать все силы ради следующего дня, следующего часа.

Контакты с другой бабушкой, Бетти, были разорваны после того, как отец ушел. В те дни мы получили от него еще одну открытку. Побег в Бельгию оказался напрасным. Он писал из лагеря Гюрс во Франции. Тогда мы слышали о нем последний раз.

Тем временем мама искала новый способ обезопасить нас от депортации. То, что Фредди выбрал нелегальную жизнь, произвело на нее впечатление. Она начала наводить справки, кто мог бы спрятать нас в случае необходимости, и в конце концов нашла бывшего служащего деда Вильгельма, христианина, готового принять нас.

Это та женщина, которая годами работала в бизнесе моего деда на Нойе Грюнштрассе, сидя за пуговичной машиной. Мама оставила у нее несколько чемоданов с бельем и одежду и в конце концов отправилась туда с Ральфом в качестве попытки. Я нашла убежище в семье, чей сын дружил с Ральфом. Только через неделю мама и Ральф снова были на Скалитцерштрассе, 32. Мать обвинила женщину, у которой жила, в том, что та украла из чемоданов чулки и другие вещи. И у воровки оставаться не хотела. Однако окончательно мысль о нелегальном положении не забросила.

Незадолго до Рождества 1942 года появилась последняя возможность спастись. Моя двоюродная сестра Хильда и ее муж написали нам письмо из Биелитца в Верхней Силезии. Хильда была сестрой Эриха и Анни, которые после смерти родителей прожили некоторое время у нас и у бабушки Адели.

Хильда, ее муж и их маленькая дочь Рени вот уже некоторое время были интернированы в полицейский лагерь в Бистрее, совсем недалеко от Биелитца. Это отделение Освенцима, в нем находилось примерно сто заключенных. Охрана состояла в основном из рядовых полицейских. Начальником был лейтенант полиции по фамилии Глугош. В их обязанности входило ликвидировать квартиры и собственность депортированных или заключенных евреев в Биелитце и его окрестностях. Муж Хильды, Эрвин, был искусным мастером, поэтому помогал с освобождением квартир, ремонтировал сломанные вещи, вскрывал сейфы и работал автомехаником. Он часто бывал за пределами лагеря и был популярен везде и всюду.

Многие знали его еще с тех времен, когда он вел собственный бизнес в Биелитце. Одному надзирателю в лагере, его звали Коллек, Эрвин нравился особенно. Этот вахтмейстер дал работу и Хильде. Она была портнихой и теперь шила для Коллека и всей охраны.

Через некоторое время обервахтмейстер предоставил им маленькую отдельную комнатку в лагере, где они могли жить вместе и иметь некоторую конфиденциальность. Какой бы жалкой ни была та комната, в тех обстоятельствах это прямо роскошь. Тем не менее иметь при себе малышку Рени было официально запрещено. Поэтому они забрали ребенка тайком, и вахтмейстер, казалось, терпел это молча. Всякий раз, когда господин Коллек заходил в комнату, чтобы обсудить что-нибудь с Эрвином и Хильдой, Рени прятали под кровать. Она будто знала, что поставлено на карту, поэтому спокойно лежала и не издавала ни звука.

«Приезжайте в Бистрей», – написали Эрвин и Хильда. Они предложили нам отправиться в лагерь добровольно. Пока обервахтмейстер Коллек там и начальник лагеря терпел особое положение Эрвина, мы были бы в некоторой безопасности.