Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 42 из 256

Недалеко от опушки в чаще спал старый секач. Ничто не нарушало его грез: ни многоголосый птичий хор, ни стрекотанье векш, то сновавших вверх-вниз по стволам, то прятавшихся в густых ветвях, ни, тем более, трепыхание насекомых, угодивших в сети терпеливых пауков.

Залаяла гончая. Маленькие глазки вепря резко открылись.

За долгую жизнь он привык к тому, что люди иногда нарушают безмятежность его леса. Ему удалось перехитрить множество охотников, довольствовавшихся его менее сообразительными собратьями. Но осторожность следует сохранять даже на закате собственных дней.

Гончая умолкла. Сейчас охотники, скорее всего, раскидывают сети между толстыми деревьями. И, если не подрываться с лежки из сосновых игл и мелких веточек, могут и не заметить. Особенно если лесной ветерок принесет запах другой добычи и отвлечет собачью свору.

Охотники начали кричать, возбужденные псы неистово залаяли. Лапы застучали по лесной подстилке. Собачья вонь усилилась, лай стал невыносимым. Щетина на горбатой спине вепря встала дыбом. Сквозь заросли он поймал взгляд широкогрудой суки.

Выскочил из своего укрытия и побежал.

* * *

Губы Агамемнона прижались к волосам Елены. Скользнули к ее уху.

– Перестань притворяться скромницей. Ляг со мной.

Не веря своим ушам, Елена повернулась к нему лицом. Их губы соприкоснулись, и она отпрянула.

– Я выхожу замуж за твоего брата. Завтра!

– Я введу тебя в курс дела.

Тысячи ледяных иголочек пронзили ее позвоночник. Она попыталась подавить нарастающую панику. Вспомнила: иногда, когда рабы или слуги косились на нее, бормоча пошлости, которых, по их мнению, она не понимала, ее презрительный смех заставлял их содрогнуться от стыда. Рассмеялась. Слишком высоко и пронзительно.

– Ты ведь не предашь собственного брата? – Елена отодвинулась от царя Микен. Поручень колесницы впился ей в бедро.

– Я окажу ему услугу. Научу тебя уважению.

Он притянул Елену к себе и прижался промежностью к ее животу. Схватил за подбородок, так что рот скривился. Она оторвала руку микенца от своего лица.

– Оставь меня в покое! Ты принудил мою сестру. А меня не заставишь…

Агамемнон отвесил ей пощечину. Елена вскрикнула.

Он стиснул ей грудь и сунул пальцы под жилет. Как только Елена попыталась закричать, вытащил руку и зажал ей рот, разбивая губы. Обхватил свободной рукой и вытащил из колесницы.

Подол тяжелой юбки запутался в ногах, когда Елена попыталась отпихнуть микенца. Она больно ударилась спиной о землю. Всхлипнула с сухими глазами, когда он задрал на ней юбку. Выгоревшая на солнце трава царапала ей ноги. Агамемнон повалился на нее всем своим весом, выдавив воздух из легких и прижав ее руки к бокам.

Елена зажмурилась. Мать предупреждала об ожидающей ее боли в первую брачную ночь – с Менелаем; рабыни в дворцовых коридорах морщились, перешептываясь о потере девственности.

Ничего не произошло.

Она вывернула шею, чтобы посмотреть, что отвлекло насильника. К ним, прихрамывая, приближался Тиндарей. Льняные поножи в зеленых пятнах и колючках. Руки исцарапаны и перепачканы в крови. Он, должно быть, упал в подлеске, и она даже слышала, когда это произошло. Лицо его было мертвенно-серого цвета.

– Отец! – закричала Елена.

Тиндарей упал на колени среди высоких цветов; с его бледных губ сорвался стон. Он схватился за грудь. Ткнулся лбом в землю и повалился на бок, как поверженный идол, затем перекатился на спину.

Елена выбралась из-под Агамемнона. Сотрясаясь от дрожи, подползла к отцу.

– Он не успел… Я все еще… Сядь прямо, отец. Пожалуйста, сядь прямо.

– Дитя мое…

Елена положила голову Тиндарея себе на колени.

– Посмотри на меня, отец!

Его полные стыда глаза встретились с ее глазами.

– Дитя мое, я подвел тебя… – Она погладила его по липкому лицу. Ее слезы смешались с капельками пота на его лбу. – Как и твою сестру.

– Отец, не говори так.

Дыхание Тиндарея стало прерывистым.

– Ты тоже… должна выйти замуж… в этот кровавый род.

– Нет, пока ты не поправишься. – Умоляя взглядом, она обернулась к Агамемнону: – Помоги ему!

Агамемнон пожал плечами.

– Чего ты от меня хочешь? Он умирает.

– Умирает? – Елена в ужасе уставилась на изможденное лицо отца. – Нет, он… он просто болен. – Тиндарей втянул воздух посиневшими губами, мышцы на его шее напряглись. – Нет, о нет, боги! Отец, сядь, пожалуйста, сядь. Отвези его в цитадель, Агамемнон. Отвези сейчас же, или Арес вырвет тебе кишки!

– Слишком поздно, – повел плечом микенец. – Сколько длится траур в Лакедемоне? Я хочу вернуться в Микены к празднику Новолуния.

Елена постаралась придать своему срывающемуся голосу как можно больше властности.

– Помоги ему, или я расскажу всем, что ты пытался со мной сделать. Менелай проклянет тебя. И никогда не женится на мне.

Агамемнон некоторое время изучал ее. Потом улыбнулся и подошел. Елена приподняла хрипящего отца за плечи, чтобы Агамемнону было удобнее поднимать его. Но микенец схватил ее за подбородок и заставил запрокинуть голову.

– Это верно. Менелай не прикоснется к тебе, если будешь пакостить. И я тоже. Мы с братом не любим потаскух. А именно ею ты и станешь после того, как я прикажу каждому в своем войске тебя отыметь. А после твою мать. Вдову. И отдам своим рабам Клитемнестру – сестру и дочь потаскух.

Агамемнон разжал пальцы и отпустил ее подбородок. Елена прижалась к отцу, к его вздымающейся груди.

Внезапно на них обрушилась какофония звуков: бешеный лай, крики людей. На опушку ломился огромный кабан, ревя от страха и ярости. Ноги вепря опутывала сеть, из кровоточащего щетинистого бока торчали копья и стрелы. Из пасти валила пена.

– Поднимайся! – заорал Агамемнон. Он подхватил Елену под мышки и попытался оттащить. Она, напрягаясь всем телом, пригнулась, чтобы прикрыть отца, и уткнулась лицом ему в шею. Тиндарей застонал. Воздух заходил волнами, когда мимо с лаем пронеслись собаки. Охотники в панике переругивались.

– Надо его еще измотать!

– Нет, пора заколоть! Ранит ведь кого-нибудь!

– Дочь царя!

Затем раздался отвратительный визг – такой издает свинья, предчувствуя неминуемую гибель. Елена подняла голову. Шагах в десяти от них с отцом бешено метался окровавленный, опутанный сетью кабан. Собаки вцепились ему в ляжки и бока. Охотники, держа наготове копья и камни, образовали полукруг и замерли.