Страница 15 из 256
После мимолетного увлечения одной из дочерей Ликомеда я задержался на острове еще на некоторое время. Она родила мне сына, которого мы назвали Неоптолемом. Для защиты мальчика я оставил на побежденном острове часть мирмидонянского войска и обещал навещать сына каждый год. Этих поездок я стал почти бояться.
* * *
– Ты вернулся.
– Что? – Я повернулся к Деидамии.
– Вернулся, – повторила она. Ее скучный голос пробивал заслон из моих собственных мыслей только изредка, пока я не сосредоточил на нем свое внимание.
– Конечно, – ответил я. – Это же мой ребенок.
Наш сын шатко ковылял впереди по белому песку вдоль берега. Он напоминал мне наполовину законченную статую. Даже захлестывающая его ступни вода не могла выдавить из него восторженного писка, заглушающего шум ветра. Время от времени он оглядывался через плечо на мать, и в его пустых глазах не отражалось никаких желаний.
– Не сильно-то он вырос и до сих пор не говорит, как я заметил.
– Он говорит понемножку. Ты для него чужой. – На ее лице не отражалось ничего, но слова ранили.
– Я приезжал несколько раз. Разве ты не хочешь, чтобы он мною гордился? Только деревенские мальчишки растут, зная своих отцов. Я своего едва видел.
Деидамия смотрела на парящую над волнами чайку. По ее лицу скользнула какая-то эмоция.
– И ты был счастлив?
Какой смысл отвечать? Ей все равно, что я скажу. Что ей не все равно? Судьба отца и сестер? Сына? Я уже не надеялся зажечь искру в этих прекрасных равнодушных глазах. Неизменное присутствие Патрокла в моей жизни не вызывало у нее ни раздражения, ни ревности, и ему, будь он склонен к проявлению подобных чувств, волноваться не следовало. Меня тоже не тревожило присутствие Ифис – девушки, с которой мой кузен познакомился на острове. Кто бы еще ни появлялся в наших жизнях, мы с Патроклом всегда были и будем друг у друга. Он был моим дыханием, а я – его кровью.
– Не заходи слишком глубоко! – крикнул я Неоптолему.
Ребенок бросил на меня рассеянный взгляд и продолжил загребать ручонками, стоя по щиколотку в бирюзовой воде.
– Ты следишь за ним, как за пленником, – прокомментировала Деидамия.
– Почему это? Я хорошо обошелся с твоей семьей. И ты знаешь, что я обеспечу сыну все необходимое.
Неоптолем стал плодом бурной мимолетной страсти. Я толком не знал, чего ждать, в первый и единственный раз, когда с одобрения отца Деидамии зашел в ее спальню. Я мало бывал с девушками. Чувствовал лишь лихорадочное томление и стремление удовлетворить желание, к коему меня подвигали ее лицо и тело. Она ничего не сказала, когда я появился у нее на пороге и просто откинул ее покрывала. Я вошел в нее и обнаружил, что стать мужчиной можно не только тем способом, что я думал. Если в ту ночь я сделал ее женщиной, она не подала виду. После мы никогда не вспоминали о той ночи, пока она не послала Пелею весть о том, что они с Ликомедом стали дедами.
Мы с Деидамией немного прошлись по мелкому песку. Наконец я нарушил молчание:
– Остров восстанавливается. И Неоптолем мой наследник. У него ни в чем не будет нужды. Ликомед не достоин милосердия в той мере, в какой я проявил его, когда отомстил ему за Тесея.
– Тесея? Это не тот ли, что хотел заполучить трон моего отца?
– Нет, твой отец убил Тесея – гостившего у него друга.
– Что мне за дело до мужских распрей?
– А должно быть. Убив Тесея, Ликомед нарушил священный закон ксении. Я отомстил за это преступление во имя дружбы Тесея с моим отцом. Они вместе ходили на «Арго». Не сомневайся, Зевс проклянет скиросцев за преступление твоего отца.
– Тогда он проклянет и твоего сына. – Ее взгляд переместился на темноволосую головку Неоптолема, потом заскользил вперед вдоль узкого пляжа и мечтательно застыл на изгибе мыса вдалеке.
У меня внутри все перевернулось. Она права, и я знал это с самого начала, как только впервые взял малыша на руки. И хотя я мало что понимал в младенцах, рожденных женщинами, я наблюдал за всевозможными детенышами и сосунками на горе Пелион, пернатыми, мохнатыми и особенно многочисленными разновидностями тех, кто ползает или летает, прыгает или бегает. Все молодые существа отличались жаждой жизни, а у Неоптолема я ни разу не видел улыбки. Лучше бы я не приезжал на этот остров, покрытый лесом и скалами, лучше бы не ложился в кровать Деидамии.
– Отцу следовало оставить Тесея в живых, – сказала Деидамия. – Какая скиросцам разница, правишь ли ими ты или афинянин.
– Правлю? Разве я отнимал трон у твоего отца? Правит он, с моего позволения. Пусть занимается своими деревьями и козами сколько угодно, пока платит дань. Но если он задумает против меня заговор, я его уничтожу.
Я прикрыл глаза ладонью от пробивающихся сквозь облака солнечных лучей. Неоптолем остановился, склонился над клубком из водорослей и стал тыкать в него пальцем.
– Что это парень делает? – пробормотал я.
При моем приближении мальчик поднял голову, и его лицо расплылось в улыбке. Из его горла вырвались металлические каркающие звуки.
– Что там, сынок? – Я взъерошил ему волосы. Неужели он наконец собрался заговорить? – Нашел сокровище, симпатичный камешек? Отнесем его домой, покажем дедушке Ликомеду? Можем сделать тебе сад из камешков и ракушек.
Неоптолем радостно заскакал.
– Хочу! – потребовал он своим хриплым голосом. – Хочу!
Я откинул в сторону вонючие водоросли, чтобы посмотреть, что так привлекло сына. Наполовину утопленные в песке, там лежали останки чайки. Птица лежала на спине с распростертыми крыльями. Неоптолем бухнулся на колени и двумя пальцами потянулся к впалой птичьей груди.
Я оттолкнул его ручонки.
– Прекрати!
Сын запрокинул голову и уставился на меня. Блеск в его серых глазах потух. Деидамия, все еще смотревшая на море, протянула Неоптолему руку, и он поковылял к ней.
Глава 5
Музы не наделили моего сына красноречием. Здесь, в темноте, тени говорят лучше. Но все же я надеюсь, что однажды он отличится если не в поэтическом, так в боевом искусстве. Правда, только если сумеет обуздать свои странные наклонности.