Страница 10 из 256
Я с рыком поднял себя на ноги, опершись на край щита, поднял его с земли и, повернувшись вполоборота, с силой впечатал Аяксу в грудь. Этот удар помог мне обрести равновесие, и я наполовину вслепую бросился на противника. За моей спиной раздавались громкие взволнованные голоса. Кто-то потянул меня за левую руку, державшую щит. Я стряхнул его и заорал:
– Прочь!
Аякс смотрел на меня спокойно и беззлобно, предугадывал мои движения и блокировал удары щитом. Внезапно я осознал, как, должно быть, выгляжу со стороны, каким видит меня Афина – дева со щитом, умный боевой стратег, в противоположность свирепому грубияну Аресу – рот перекошен, в глазах безумие, руки нелепо дергаются. И понял, что Афина от меня отвернулась; она направляла Аякса. Богиня благоволит лучшим воинам; Арес же пиявкой присасывается к самым кровожадным.
Я скинул с плеча щит и впервые осознал, что вокруг правой руки боевым браслетом запекается кровь: первая кровь в битве от удара, который нанес мне Аякс. Она капала на траву. Я бросил меч с костяной рукоятью к ногам того, кто меня поверг, и отвернулся.
Глаза щипало от слез пуще, чем от телесной раны. Кровь стучала в ушах так, что я почти не слышал голоса Аякса, бормотавшего слова сочувствия; Тевкр укорял меня.
Единственное, что я услышал четко, был голос Патрокла.
– Оставьте его, – сказал он. – Пусть придет в себя.
Глава 3
А в далекой Лаконии плакала девушка. Не об утраченном мече или долго не наступающем взрослении. Она оплакивала свои разбитые мечты и ушедшее детство, жестокую судьбу, посулившую ей свадьбу с тем, кто вызывал только презрение, меня и тысячу других воображаемых женихов.
Она взглянула в ручное бронзовое зеркальце и с трудом узнала себя в отражении – так опухли глаза. Но выражение их осталось прежним, уверенным и исполненным гордости.
– Я дочь Тиндарея и Леды, – прошептала Елена сама себе и швырнула зеркальце на пол. Уже послезавтра не столько дочь, сколько жена. Пьяные воины Агамемнона уже отпраздновали ее предстоящее замужество. День и ночь пировали во дворе, горланя непристойные песни, которые доносились на женскую половину. Пели они и о златообильных Микенах, куда скоро вернутся без Менелая.
Елена прошла через комнату матери, открыла сундук и принялась вытаскивать оттуда рулоны ткани. А вот и искомое – алебастровый сосуд с мелом! Радостно вскрикнув, она зачерпнула немного. И еще чуть-чуть просыпалось.
Микенцы не должны видеть ее страданий. Елена подняла зеркальце, схватила со стола кисть для пудры и принялась мелом маскировать пятна на лице. Ее сноровка неприятно поразила бы мать, взявшую за правило прятать сосуды с пудрой после пира по случаю прибытия микенцев. Незамужние девушки, говорила она Елене, не должны краситься. Что ж, с подобными ограничениями скоро будет покончено, поскольку Леду волнуют сущие пустяки, а не несчастный брак собственной дочери.
Вполне довольная результатом, оставив комнату матери в беспорядке, Елена вышла на балкон над внутренним двором, и ее вновь обретенная уверенность испарилась. Внизу ее ждали мужчины в грубых туниках и льняных поножах – воины из отряда Агамемнона. Они расхаживали по двору и что-то бормотали, заставляя нервничать крупных, холеных лаконских охотничьих псов. Сторонники Тиндарея, знатные граждане Лакедемона, с мрачным видом стояли под колоннадой.
Сквозь лай собак послышались возгласы «Вот она!» и «Пора!». Казалось, к ней повернулись все лица до единого, кроме отцовского. Тиндарей стоял в центре двора, сгорбленный и бледный, как привидение, словно отрешенный ото всего, что творилось вокруг, от дочери, с которой завтра должен был расстаться. Елену заполнила щемящая пустота, куда более мучительная, чем бурлящие страсти последних недель. После свадьбы не суждено ей сидеть у ног отца и слушать его истории. Она больше не ребенок, и не Тиндарею ее опекать.
Сегодня, если только тому не помешают боги, Менелай докажет, что достоин быть ее женихом. На глазах у лакедемонских и микенских воинов он добудет вепря. Другие, более отважные, могут измотать зверя, но смертельный удар нанесет Менелай тем самым ясеневым копьем, которым герой Лакедемона, предок Елены, завоевал царевну Спарты за много поколений до нее. Так поступил некогда и ее отец. Кровь вепря впитается в землю и удобрит ее, став неоспоримым доказательством мужественности Менелая и обоснованием его притязаний на Елену и ее землю. Из рук Менелая Елена получит окровавленные клыки.
Последние несколько дней Елена пропадала в роще Артемиды за цитаделью, призывая покровительницу зверей защитить все живое в Лакедемоне.
Растолкав сторонников Тиндарея, появился Агамемнон и гневно взглянул на Елену.
– Наконец-то. Пошевеливайся, девочка.
Набедренная повязка цвета марены и янтарные бусы на шее. Явно одет не для охоты. Собирается остаться во дворце? Возможно, повелитель всего живого, суровый брат Артемиды, поразил его стрелой какой-нибудь хвори. Пеан, бог диких живых существ, песни, здоровья и болезни, может подкрасться и к человеку, и к зверю, если у него будет на то желание. Менелай же пока не выказывал никаких признаков недомогания.
У подножия лестницы Агамемнон схватил Елену за руку и повел ее во внутренний двор.
– Сегодня я побуду твоим возничим.
– Так ты не болен? – уточнила она.
Он фыркнул:
– Конечно нет. Я решил составить тебе компанию, раз уж мне не суждено сегодня убить кабана. Придется ждать, пока охотники выгонят добычу. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой.
Ее кожа покрылась мурашками под пальцами Агамемнона. На переднем дворе Елена сразу догадалась, которая из колесниц принадлежала ему: та, что была украшена пурпурными вставками из слоновой кости, изображавшими охоту на львов в мельчайших подробностях.
Во время ухабистого спуска от цитадели Елена жалась к борту колесницы, стараясь держаться подальше от Агамемнона. Колесницы Тиндарея и Менелая шли за ними в ряд в сопровождении охотничьего отряда, выстроившегося соответственно званиям. Лающие псы тащили за собой замыкавших процессию конюхов и прочих слуг.