Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 27 из 77

– Просто открой рот, –  коротко говорит он.

Его заводит контраст. То, как я дерзко говорю на камеру, и то, что с ним у меня нет слов. Меня хотят слышать по всей Грузии, а он хочет, чтобы я молчала. Я, как по команде, раскрываю крашеный рот. Это унижает, но и заводит тоже. Закончив со мной, он уходит, не проронив ни слова, а я надолго застываю в позе с широко раскрытыми бедрами. Потом поднимаюсь и умываю лицо. Ночью происходит то же самое, и спальня пропахла сексом так, что не проветривается даже тогда, когда нас там нет.

В спальне кровать, стол Сандро и высокий деревянный шкаф. В потрескавшемся ящике старые распечатанные фотографии. Я с интересом разглядываю незнакомые лица, и вдруг узнаю их обоих: Сандро и Мариам. Им лет по пятнадцать. На ней очаровательное платье в крупный горох, цвет выгорел вместе с их летом, и теперь его не различишь: что-то между желтым и зеленым. Она прикрывает ладонью лицо от солнца, но смотрит не в камеру, а на Сандро. Смотрит с детским восторгом, так, будто боится пропустить любое его движение.

На всех фотках Мариам всегда рядом: чуть в стороне, чуть позади, но неизменно в кадре. Она смотрит на него так, как смотрят не на мальчика, а на стрелку компаса. Будто бы он ее маршрут. Я была права: она любит его с детства. Любит даже больше, чем просто мужчину, –  как идею.

Ираклий стоит поодаль, и, хоть его глаза, как и сейчас, скрывают очки, я безошибочно угадала его по отчужденной позе и тлеющей сигарете. Он не с ними, он сам по себе. Он готов выйти из кадра в любой момент. Взгляд поймал маленького Демну: он стоит на краю бетонного парапета и готовится спрыгнуть. На нем джинсы и футболка, слишком большие для его тела. Мне кажется, он выглядит покинутым, может, потому, что я знаю об этом, выражение лица сироты, не жалкого и не брошенного, а готового напасть. Я стала думать о том, какая разная жизнь у этих двух детей Беридзе: Ия, богатая, защищенная навязчивым вниманием родителей, и Демна, использующий свою пустоту как оружие. Они даже не знают друг о друге.

Я затолкала фотографии с чужими жизнями обратно в стол и открыла шкаф. На вешалках толстовка и пара рубашек Сандро, остальные бренчат в одиночестве. Я шарю на верхней полке, вытаскиваю пустую аптечку –  никаких лекарств, только пластыри. В глубине аккуратно сложенная куртка со значком старого левого движения –  черный круг с красной буквой, от которой почти ничего не осталось. Я верчу куртку в руках, встряхиваю, выпадает бирка химчистки десятилетней давности: Ираклий Габуния. Габуния, красивая фамилия. Я аккуратно сворачиваю куртку и кладу на место.

Пока я приводила штаб в порядок, ребята проводили перформансы, которые раз за разом срывала полиция. Они были не такие масштабные, как у здания парламента, зато были не лишены фирменного стиля TBILISOUL. Например, на прошлой неделе Бакур лежал на земле, а остальные стояли вокруг и громко перечисляли, за что сегодня можно быть задержанным. Или Мариам с другими девчонками за ночь разрисовали здание МВД, которое волнистой лентой из голубого стекла отражает тысячеметровый бассейн. «Здесь хранится страх», –  написали они и нарисовали уличного пса.

Сандро посмотрел на фотографию, увеличил, прищурился.

– Красиво, –  сказал он наконец. –  Очень.

Отложил телефон и добавил почти буднично:

– Зря без цвета. Если бы глаза были желтые, картинка бы ушла дальше.

Все подумали, что пес –  это полиция, но я знала, что настоящий пес –  это Сандро. Я наконец смогла прочесть, что написано под татуировкой на левой руке: «Чеми гзаа»

[31]

[Это мой путь.]

. Если я забеременею, станет ли он мягче? Возможно, это превратилось в навязчивую идею.

Мы уже лежали в кровати, в жасминовом узоре табачного дыма, как Сандро вдруг сказал:

– Кстати, мне на канал написала твоя подруга. Она на следующей неделе приезжает в Тбилиси. Хочешь с ней встретиться?

На секунду я перестала дышать:

– Ия??

– Нет, не так зовут. Алиса.