Страница 17 из 77
Все верно. В верхнем левом углу картины в моей спальне крошечная впадина, формально – «брак холста». Мариам делает ее нарочно, ведь, кроме нее самой, никто не помнит, что ребенок существовал, и теперь только она может слышать его тишину. Если я не сошла с ума, то предвидела будущее, а значит, Николай Васильевич был не прав и если можно идти назад, то можно идти и вперед. Получается, что я вернусь в Петербург вместе с этой картиной Мариам. Но зачем мне картина? Почему я уеду из Тбилиси? Я вспомнила, как в густом гипнотическом мороке я плачу под «Материнской пустотой» так надрывно, что не хватает воздуха.
– Рожать способны многие, а создавать уникальные вещи дано не каждому. Возможно, она следующий Нико Пиросмани, – я слышу свой голос издалека, будто говорю не совсем я.
– Он примитивист. Элене Ахвледиани скорее, – шепнул Сандро.
Я и Пиросмани-то с трудом вспомнила.
– Не важно. Я к тому, что талант – вот что самое главное. Возможно, один неродившийся ребенок того стоит.
– Нинелла, Нинелла… ты ужасная безбожница. – Он щелкнул меня по носу. – У тебя детей нет, да?
Я выдержала паузу:
– Нет.
Сандро знал женщину, которой не существует, блестящую обертку от протухшей конфетки. Нинелла свободна от алкогольной и сексуальной зависимости, не связана с мужем-предателем, не мучается ночными кошмарами. Нинелла никогда не подсыпала детям снотворное, чтобы уйти к любовнику.
Мариам отошла на пару шагов, оценивая работу. Наконец она заметила нас, беззащитно улыбнулась и пожала плечами, словно говоря: «Что ж, вы поймали меня в тот момент, когда я была немного безумна».
– Ты как? – Она обхватила Сандро за талию.
– Арамищавс
[23]
[Я в порядке.]
. – Он чмокнул ее в волосы. – Идем. Ребята уже ждут, нужно кое-что обсудить.