Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 36 из 67

Глава 20.

* Женя *

Выхожу из ангара. Небо сереет, будто кто-то смывает ночь, но рассвет тусклый, безрадостный. Дождь льёт стеной, словно хочет смыть не только грязь, но и воспоминания. Мои же въелись глубже. Холодный ветер с моря бьёт в лицо, пробирается под мокрую одежду до костей. Висок пульсирует в такт шагам, перед глазами всё плывёт, как в кривом зеркале.

Спускаюсь по разбитым бетонным ступеням. Они будто нарочно выщерблены, чтобы цеплять подошву, заставляя спотыкаться. Лишь когда ноги касаются асфальта, понимаю: машины нет. Парковка пуста, лужи отражают тусклый жёлтый свет редких фонарей. Стою под дождём, смотрю на место, где должен быть «Форд» Влада, и пытаюсь осознать это нелепое обстоятельство.

Резко оглядываюсь по сторонам, будто машина может материализоваться из темноты, вынырнуть из-за ржавого контейнера или из-за угла склада. Но нет — только мокрый асфальт, ряды покосившихся контейнеров, похожих на гигантские серые гробы, и этот бесконечный дождь, который стирает все границы между небом и землёй.

Они забрали её. Конечно. Это не случайность, не чья-то шалость. Это часть плана. Часть предупреждения.

Я нервно провожу рукой по лицу, морщусь от боли — пальцы снова пачкаются в крови. Она смешивается с дождём и стекает по коже. Телефона нет. Чёрт. Без него я беспомощен, словно слепой. Мир сужается до парковки, запаха мокрого железа и пульсирующей боли в затылке.

Вдалеке слышен гул грузовика — низкий, утробный звук, разрывающий тишину порта. Я выхожу на дорогу. Голова кружится, будто я на палубе во время шторма. Каждый шаг отдается тупой болью в затылке. Я иду, стиснув зубы, чтобы не упасть. Дождь не просто мочит — он словно пытается вдавить меня в землю, прижать к асфальту.

Через десять минут мимо проезжает старый фургон с выцветшим логотипом рыбного завода. Краска облупилась, буквы едва различимы, но машина едет. Я поднимаю руку, почти не веря, что кто-то остановится в такую погоду и в таком месте.

Фургон неожиданно останавливается. Стекло со стороны водителя опускается, выпуская тёплый воздух с ароматом рыбы, кофе и табака. За рулём мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, на котором видны следы всех штормов и бессонных ночей. В зубах у него сигарета, он прищуривается и смотрит на меня несколько секунд, затем присвистывает.

— Ни хрена себе тебя приложили.

Я пытаюсь усмехнуться, но усмешка выходит кривой, болезненной.

— Неудачная ночь, — выдавливаю я.

Мужчина качает головой, будто видит не меня, а кого-то другого — кого-то, кого он уже когда-то подвозил в похожей ситуации.

— Садись, — коротко бросает он. — А то свалишься тут, и никто не заметит.

Сажусь в машину. Внутри пахнет рыбой, кофе и табаком — простые, земные запахи, которые почему-то кажутся почти родными. Печка включена на максимум, горячий воздух бьёт в лицо, но от этого тепла меня бросает в дрожь, как от озноба. Обхватываю себя руками, стараясь унять эту дрожь, которая идёт изнутри, из самой глубины.

Мужчина бросает на меня короткий взгляд, потом снова смотрит на дорогу.

— В больницу? — спрашивает он ровно, без нажима.

— Нет, — отвечаю я слишком резко, и он кивает, будто ожидал именно этого ответа.

— Точно? — переспрашивает он всё же, потому что так положено — дать человеку шанс.

Я киваю и отворачиваюсь к окну. Пустой, мокрый город медленно тянется за стеклом. Зеленоградск перед рассветом всегда казался мне тихим, уютным и почти домашним. Он словно был создан для того, чтобы прятаться от всех бед. Но сейчас улицы выглядят чужими и враждебными. Фонари светят тускло. Дома жмутся друг к другу, словно пытаясь согреться. Мокрый асфальт отражает этот свет, и кажется, город плачет. Он будто знает что-то, чего не знаю я.

— Подрался? — спустя какое-то время спрашивает водитель, не глядя на меня. Его голос звучит спокойно, буднично, как будто драки под дождём — обычное дело.

Я молчу несколько секунд, собираю слова, но они не складываются в предложения. Как объяснить то, что объяснить невозможно?

— Типа того, — наконец выдавливаю я.

Он понимающе хмыкает, но больше ничего не спрашивает. И я благодарен ему за это. Потому что сам не знаю, как объяснить случившееся. Как рассказать, что какие-то люди избили меня из-за погибшего отца? Как объяснить, что им известно о Лизе? Как передать свой страх, который теперь сидит внутри, как холодный камень?

Я закрываю глаза, и снова слышу тот голос:

«Зачем ты лезешь туда, куда не надо, сукин ты сын?»

По спине пробегает холод, и я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль от этого — острая, ясная — помогает держаться.

Водитель останавливается у моего дома. Старый двухэтажный дом с облупившейся краской выглядит сейчас так, будто он тоже устал и хочет покоя.

— Точно сам дойдёшь? — спрашивает мужчина, и в его голосе звучит не просто вежливость, а настоящая забота.

Я киваю:

— Спасибо.

— Осторожнее, парень, — говорит он неожиданно серьёзно. — Времена сейчас тяжёлые. Не те, чтобы лезть на рожон.

Я выхожу из машины под мелкий, колючий дождь и несколько секунд стою у ворот, пытаясь привести мысли в порядок, собрать себя по кусочкам. Свет в доме горит — тёплый, жёлтый, он пробивается сквозь занавески и кажется сейчас чем-то невероятно далёким. Мама не спит. И вдруг мне становится особенно страшно. Впервые в жизни я боюсь услышать правду. Боюсь, что она скажет то, что я не готов услышать.

Дверь дома распахивается раньше, чем я успеваю подняться по ступенькам. Мама стоит в холле в светлом халате, который она надевает, когда не может уснуть. Лицо у неё бледное, глаза испуганные, и в этом испуге столько боли, что мне хочется развернуться и уйти, чтобы не причинять ей ещё больше страданий. Она несколько секунд молча смотрит на меня — на разбитое лицо, на кровь, на мокрую, прилипшую к телу одежду.

Она резко закрывает рот рукой, будто ей не хватает воздуха, и шепчет:

— Господи…

Я никогда не видел её такой. Обычно она держится даже в самых трудных ситуациях. Даже когда всё рушится, она находит силы сказать: «Всё будет хорошо». Но сейчас в её глазах нет надежды — только страх. Этот страх сильнее любого удара.

Её лицо — как отражение кошмара, который она годами пыталась спрятать. Теперь он не скрывается за улыбкой или фразами «всё в порядке», в глазах читается все.

— Мам… — начинаю я, но голос срывается.

Но она качает головой и тихо шепчет, и в этих словах столько горечи, столько обречённости, что у меня внутри всё обрывается:

— Они всё-таки добрались до тебя.