Страница 116 из 155
Глава 74
Глава почувствовал, как внутри закипает злоба — густая, чёрная, тягучая, как смола. Она поднималась из глубины, из той самой пустоты, что жила в нём, и требовала выхода. Он сжал руку на талии девушки сильнее, чем следовало. Его пальцы впились в нежную кожу, оставляя красные следы.
Девушка тихо ахнула — скорее от удивления, чем от боли, — но не посмела отстраниться. Она знала своё место. Она знала, что её тело — всего лишь инструмент. Сосуд для чужой страсти. Оболочка, через которую Глава соединяется со своей одержимостью.
— Тише, — прошептал Глава, и в его голосе не было нежности. Только приказ. Только власть. — Терпи.
Он закрыл глаза снова, и образ Амелии вернулся — ярче, острее, реальнее.
Она стояла рядом с кронпринцем. Её серебряные волосы касались его плеча. Её голубые глаза смотрели на него — на кронпринца — с теплотой, которую Глава никогда не видел. Только слышал о ней. Только представлял.
Её губы шевелились, произнося что-то — слова любви? слова нежности? слова, которые она никогда не скажет Главе храма?
И кронпринц улыбался ей в ответ. Смотрел на неё так, как Глава мечтал смотреть — открыто, свободно, не таясь.
— Почему? — прошептал Глава, сам не зная, к кому обращается. К богам, которые не слышали его молитв. К судьбе, которая была к нему жестока. К самой Амелии, которая сейчас была далеко — в объятиях другого.
Девушка под ним замерла, не понимая, обращаются ли к ней. Её тело напряглось, дыхание сбилось. Она ждала. Все они ждали.
— Продолжай, — велел Глава, и его руки легли на её бёдра — сильные, властные, не терпящие возражений. Ладони были горячими, шершавыми, и она вздрогнула, когда они скользнули выше, сжимая, властвуя, заявляя права на каждую частичку её тела.
Он закрыл глаза.
И представил, что это Амелия.
Что эти губы — её губы. Что этот стон — её стон. Что эти глаза, поднятые к нему в мучительной мольбе о пощаде, — глаза тётки его врага. Что эта кожа — под его пальцами. Что эти серебряные волосы — разметались по подушке.
Он представлял, как её голубые глаза — обрамлённые чёрными, как ночь, ресницами — смотрят на него. Наконец-то смотрят на него. В них нет равнодушия. Нет холода. Есть только он — и то, что он с ней делает.
Тело девушки выгнулось под ним. Она была опытной жрицей, обученной этому танцу с детства. Её руки скользили по его спине, оставляя влажные следы, её бёдра двигались в такт его дыханию — плавно, завораживающе, как прилив и отлив. Её губы шептали что-то — молитвы, проклятия, имена богов, которые уже никто не помнил.
Капли пота блестели на её коже в свете свечей, стекали по ложбинке между грудей, по животу, по бёдрам, смешиваясь с лепестками роз.
Но Глава не слышал её.
Не видел её.
Для него здесь была только Амелия.
Он слышал, как смеётся Амелия — не с ним, не для него, а для того, кто не заслужил даже её взгляда. Он представлял, как она сейчас там, в своих покоях, возможно, танцует с кронпринцем. Медленный танец, при котором тела соприкасаются, дыхание смешивается. Или пьёт вино из его кубка — касаясь губами того же края, где только что были его губы. Или смотрит на него с той самой улыбкой — тёплой, доверчивой, интимной — улыбкой, которую Глава никогда не видел, но так отчаянно хотел бы увидеть.
У него внутри всё кипело.
Гнев переплетался со страстью, ревность — с желанием, ненависть — с такой острой, мучительной любовью, что она граничила с безумием.
— Я заставлю тебя смотреть на меня, — прошептал Глава, и его голос был похож на рык — низкий, хриплый, полный обещания. Он вжался в тело девушки так сильно, что она вскрикнула — громко, отчаянно. — Я заставлю тебя молить меня.
В его воображении Амелия была здесь.
Под ним.
Её серебряные волосы разметались по чёрному бархату подушек, как расплавленное серебро. Её сливовая кожа блестела от пота в свете свечей, оттеняя белизну простыней. Её голубые глаза — те самые, обрамлённые чёрными ресницами, — были застланы пеленой желания, и он знал, что это он, только он, виноват в этом.
Он видел, как её губы — цвета розы, чуть припухшие от поцелуев — шевелятся, произнося его имя. Не «Ваше Святейшество». Не «Глава». Просто — его имя. То, которое никто не произносил вслух уже много лет.
— Ты будешь моей, — выдохнул он, и в этом выдохе была вся его боль, вся его одержимость, всё безумие многолетней неразделённой страсти. — Ты будешь молить меня о любви. И я, может быть, сжалюсь.
А потом, в его воображении, лицо Амелии исказилось. В голубых глазах появился ужас. Она поняла, кто он. Поняла, что он — враг её племянника. Поняла, что всё это время он таил ненависть к её крови.
И в этом ужасе было что-то сладкое.
Что-то, что заставляло его сердце биться чаще.
— Не бойся, — прошептал он, лаская её в своём воображении. — Ты не ответишь за грехи своей семьи. Ты будешь моей наградой. Ты будешь моим трофеем.
Девушка под ним стонала.
Её тело трепетало, как натянутая струна. По бледной коже катились капли пота, смешиваясь с лепестками роз, которые уже завяли от жара их тел. Её ногти впивались ему в плечи, оставляя алые полосы, её дыхание сбивалось, превращаясь в хриплый, отчаянный шёпот.
Она была близка.
Так близка, как может быть жрица, исполняющая священный ритуал.
Но Глава не видел её.
Не замечал.
Для него здесь была только Амелия.
Амелия, которая улыбалась другому.
Амелия, которая никогда не обернётся к нему.
Амелия, которую он ненавидел так же сильно, как любил.
Амелия — тётка Алекса де Шури, его заклятого врага, который даже не подозревал, какую бурю вызывает в душе Главы одно лишь упоминание его имени.
— Клянусь, — прошептал Глава, и его голос был похож на клятву, данную перед алтарём, на обет, который нельзя нарушить. — Клянусь, я сделаю так, что ты заплатишь за это. За каждый твой взгляд, который ты подарила ему, а не мне. За каждую улыбку, которую я не заслужил. За каждое прикосновение его рук к твоей коже.
Он замер на мгновение, чувствуя, как его собственное тело достигает предела.
Девушка под ним вскрикнула — громко, отчаянно, почти истерично — и это был крик не боли, а освобождения. Её тело выгнулось дугой, пальцы судорожно вцепились в подушки, она замерла на мгновение, а потом обмякла, обессиленная, удовлетворённая, покорная.
Глава медленно открыл глаза.