Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 53 из 64

В свою очередь Арта расспрашивает его о монадах. Она ни разу не была внутри монады: все её контакты с монадами проходят по каналам связи. Она просит его описать жилые апартаменты, транспортную систему, лифты и подъёмники, школы, залы для развлечений. Кто готовит пищу? Кто решает, какую профессию должны получить дети? Можно ли переезжать из города в город? Где размещаются всё новые и новые люди? Как монадцы, вынужденные жить в такой тесноте, ухитряются не враждовать друг с другом? Не кажется ли им, что они — узники? Тысячи людей, набитые в здание, словно пчелы в улей, — как они это выносят? А как на них действует спёртый воздух, искусственное освещение, оторванность от мира природы? Нет, для неё непостижима такая жизнь!

И он пытается рассказать ей обо всем. Так, что даже ему самому, сбежавшему из монады, начинает казаться, что он любит её. Он говорит о равновесии, о сбалансированности потребностей и желаний в этой мудро устроенной социальной системе, функционирующей с минимальными трениями и расстройствами; рисует общность жизненного уклада его собственного города и других городов, рассказывает о духе родительства в монадах, о колоссальном механическом мозге в обслуживающем слое, поддерживающем тонкое взаимодействие городских ритмов в полном согласии. Он говорит с таким жаром, что, кажется, монадская система превращается в поэму человеческих отношений, чудо гармонической цивилизации.

Арта кажется очарованной его выспренними словесами. А он продолжает восторженно описывать туалетные удобства, спальные приспособления, экраны и инфотерминалы, системы для регенерации мочи и кала; систему сжигания твёрдых отходов, обслуживающую генераторы, производящие электрическую энергию и аккумулирующие её при избытке тепла; воздушную вентиляцию и циркуляционную систему; сложную социальную градацию различных уровней здания — руководители на одних уровнях, промышленные рабочие — на других, школьники, увеселители, инженеры, компьютерщики и вычислители, администраторы — все по свои уровням. Он описывает комнаты старших и комнаты новобрачных, брачные обычаи, приятную терпимость ближних, как следствие непреложной необходимости выполнения заповедей, направленных против эгоизма.

Арта кивает головой и даже подыскивает слова, когда он оставляет предложение незаконченным, чтобы тут же перейти к следующему. Лицо её вспыхивает от волнения, словно она, захваченная его рассказами, впервые в своей жизни поняла, что вовсе не обязательно считать грубой и античеловеческой скученность сотен тысяч людей в одном строении, в котором они проводят всю свою жизнь. В то же самое время Майкл удивляется, что его не увлекает собственная риторика; речь его звучит как у страстного пропагандиста того образа жизни, насчёт которого у него самого появились серьёзные сомнения. И всё же он продолжает хвалебное описание монады, считая её единственно возможным путём развития человечества. Он описывает целесообразность вертикальных городов, красоту монад, удивительную сложность их построения. Да, конечно, красота есть и вне монады, он с этим согласен; ведь он ушёл, чтобы искать её повсюду, но крайне несправедливо считать монаду чем-то предосудительным. Это — единственное в своём роде решение проблемы кризиса перенаселения, героический ответ на беспримерный вызов.

Рассказывая всё это, Майкл надеется, что этим он расположит к себе Арту, и она станет доступной, эта сильная хладнокровная женщина общины, выросшая под жарким солнцем.

Упоение собственными словами теперь у него преобразуется в сексуальное устремление: он общается с Артой, он завладел её вниманием, они вместе вступают на путь, который ещё вчера никто из них не посчитал бы возможным. Возникшую между ним и ею духовную близость Майкл интерпретирует как зарождающуюся близость физическую. Это естественный эротизм жителя монад: все доступны друг другу в любое время. Любая возникающая близость обязательно завершается прямым содержанием — физической близостью. И Майкл считает разумным и вполне естественным продолжением их общения переход от собеседования к совокуплению. Она так близко. У неё сияют глаза. У неё маленькие груди. Майкл забывает о Микаэле. Он наклоняется к Арте. Его левая рука скользит по её плечам, пальцы ищут и находят грудь. Губами он прижимается к её рту, другой рукой нащупывает на талии единственный секрет её наряда — застёжку. Ещё миг — и она будет обнажена. Тела их сближаются. Опытные пальцы отыскивают путь для его члена. И вдруг…

— Нет! Не надо… 

— Ты не думаешь так, Арта, — уговаривает он её, развязав наконец её набедренную повязку. Сжимая маленькую тугую грудь и пытаясь поймать ртом её губы, он шепчет: — Ты слишком напряжена. Надо расслабиться. Расслабься… Любовь благословение… Любовь… 

— Прекрати сейчас же! — Голос её звучит резко и сурово, она с силой отталкивает его руки. 

Что это? Может, в общине именно так полагается отдаваться мужчине?

Арта хватается за свою повязку, отталкивает Майкла головой, пытается поднять колено. Он охватывает её руками и пробует прижать её к полу, лаская, целуя, бормоча какие-то слова…

— Пусти!! 

Для Майкла это — полная неожиданность: женщина изо всех сил сопротивляется мужчине. В монаде её за такое предали бы смерти, но здесь не монада. Да, здесь не монада!

Сопротивление Арты распаляет его: уже несколько дней он без женщины — самый долгий период воздержания, который он помнит; член его выпрямлен и предельно натянут, желание доводит его до исступления. Никакие ухищрения ей не помогут, он хочет войти в неё и войдёт, как только совладает с нею.

— Арта… Арта, Арта, — мычит он, ощущая её тело, распятое под ним. Повязки уже нет, перед его глазами мелькают стройные ляжки, соединённые треугольником волос каштанового цвета, и плоский девичий, не знавший ребёнка, живот. Если б ему только как-нибудь снять с себя свои одежды, пока он удерживает её под собой. А борется она, как дьявол. Хорошо ещё, что она пришла без оружия. Арта тяжело и часто дышит, дико и суматошливо колотя Майкла кулаками. На его разбитых губах солёный вкус крови. Он смотрит ей в глаза и пугается её сурового, полного ненависти взгляда. Но чем сильнее она сопротивляется, тем сильнее он желает её. Дикарка! Если бы она вот так отдавалась? А она вдруг начинает плакать. Он приникает к её рту губами, её зубы пытаются укусить его, ногтями она царапает его спину. Она удивительно сильна. 

— Ариа, — умоляет он. — Не надо так… Это безумие. Если бы только… 

— Животное! 

— Позволь мне показать, как я люблю…