Страница 30 из 64
Джейсон бегло прочитывает несколько повестей и погружается в просмотр фильмов. И, хотя это только первый день его исследований, он набирает много примеров периодического ослабления запретов в течение века, особенно в период между 1920 и 1930 годами, а затем после 1960 года. Робкие эксперименты с открыванием лодыжек привели вскоре к обнажённым грудям. По мере того как в обществе всё больше распространяются половые свободы, разрушается любопытный обычай проституции. Исчезают табу, связанные с повседневной сексуальной лексикой. Джейсон едва верит тому, что он постигает. Их души были так стеснены! Так пресекать их влечения! А почему? И зачем? Конечно, они стремились стать свободнее. Но в этот тёмный век преобладают ужасающие ограничения, кроме последних декад, когда крушение общества стало для них освобождением. Джейсон отмечает усиление сознательной аморальности. Вот пугливые нудисты, стыдливые участники разорительных оргий. Смирившиеся ревнивцы — жертвы супружеской верности. Джейсон запоем читает о половых концепциях двадцатого века. Жена как собственность мужа. Награда за девственность. Странно, более чем странно! Ну, кажется, от этого они избавились. Попытки государства диктовать правила половых сношений и запрещать определённые дополнительные акты. Ограничения даже на слова! Вот фраза, взятая из предположительной серьёзной работы XX века по социальному критицизму: “Среди многих значительных достижений декады было, наконец, обретение солидными писателями свободы использовать такие слова, как “ебать” или “пизда”, в своих произведениях. Могло ли так быть? Сколько же значимости вкладывалось в простые слова?” Джейсон громко скандирует в диктофон эти древние обозначения, повторяет их по нескольку раз: “Ебать, пизда, ебать, пизда, ебать”. Они звучат старомодно и конечно же безобидно. Тогда он испытывает на слух современные эквиваленты: “Натянуть, щёлка, натянуть, щёлка, натянуть”. Никакой реакции! “Как же могли самые обыкновенные слова иметь такое возбуждающее содержание, что даже ушлые школьники вместе со взрослыми праздновали свободу их употребления”. Он просто не может постичь одержимости этой словами. Слово “Бог” должно было писаться с большой буквы (как будто он огорчился бы, если бы написали с маленькой!). А чего стоит изъятие из печати книг со словами типа «п..да», «е..ть», г..но!
К концу дня он всё более убеждается в весомости своих тезисов. За последние триста лет произошли фундаментальные изменения в сексуальной морали, но они не могли произойти только на почве культурной традиции. “Мы стали другими, — говорит он себе. — Нас изменили, и это изменение произведено на клеточном уровне. Это произошло преобразование тела, равно и как и души. Они не могли допустить или поощрить развитие нашего общества всеобщей доступности. Наш блуд, наша нагота, наша свобода от запретов, наше отсутствие неразумной ревности — всё это должно быть для них чужим, безвкусным, отвратительным. Даже те, кто жил подобным образом, а таких было мало, делали это по неизвестным причинам. Они действовали так не из общественной потребности, а вопреки существовавшей системе репрессий. Мы от них отличаемся, мы фундаментально отличаемся”.
Утомлённый и удовлетворённый своим открытием, он покидает свой кабинет на час раньше времени. Когда он приходит домой, Микаэлы нет дома. Малыши одни — играют своими игрушками. Куда же она подевалась? И записки не оставила. Может, вышла поболтать?
— Где мама? — спрашивает он старшего сына.
— Ушла.
— Куда?
Пожатие плеч.
— Навестить.
— Давно?
— Час, может быть, два.
Немного яснее. Встревоженный Джейсон расспрашивает женщин на этаже, приятельниц Микаэлы. Они её не видели. Мальчик смотрит на отца и уточняет:
— Она ушла навестить мужчину.
Джейсон раздражённо глядит на сына.
— Она так и сказала? Какого мужчину?
Но мальчик уже исчерпал свою информацию. Опасаясь, что она ушла на свидание с Майклом, Джейсон решает позвонить в Эдинбург. Только узнать, там ли она. Он долго колеблется. Неистовые видения проносятся в его мозгу. Майкл и Микаэла сплетённые, неразличимо слившиеся, возбуждённые, стиснутые в объятиях друг друга в кровосмесительной страсти. “И, возможно, так каждый день. Давно ли это продолжается? И она каждый вечер приходит ко мне от него ещё тёплая и влажная от его объятий”.
Он вызывает Эдинбург и видит на экране Стэсин, спокойную, располневшую. Нет, конечно, её здесь нет. А разве она должна была прийти сюда?
— Я думал, что, может быть… заглянет.
— Я не видела её с тех пор, как мы были у вас.
Он колеблется. И только в самый последний момент, когда уже собирается прервать связь, выпаливает:
— Ты, случайно, не знаешь, где сейчас может быть Майкл?
— Майкл? Он на работе. 9-я межэтажная бригада.
— Ты уверена?
Стэсин глядит на него с явным удивлением.
— Конечно. Где же ещё ему быть? Его смена работает до половины шестого. — Стэсин смеётся. — Уж не думаешь ли ты, что Майкл… с Микаэлой…
— Ну, конечно нет! С чего это ты взяла? Мне просто интересно, что если… — он колеблется. — Ладно, забудь об этом, Стэсин. Когда он придёт домой, передай ему от меня привет.
Джейсон выключает связь. Голова его поникла, перед глазами стоят кошмарные видения: длинные пальцы Майкла охватывают груди своей сестры. Розовые соски торчат между ними. Нос к носу зеркально похожие. Касающиеся языки. Нет!.. Но где же они тогда? Его подмывает зайти к 9-й межэтажной бригады, найти Майкла, если он только в самом деле на работе. А может быть, он в какой-нибудь дыре натягивает свою сестру?.. Джейсон бросается ничком на постель, чтобы обдумать своё положение. Он убеждает себя: это ведь совсем неважно, что Микаэла позволяет брату залезать на неё. Он не позволит себе попасть в ловушку обычаев XX века. С другой стороны, это серьёзное отступление от правил — уйти в середине дня, чтобы отдаться. “Если она хочет Майкла, — думает он, — пусть он приходит открыто, как все честные блудники, после полуночи, вместо того чтобы скрываться и подличать. Может быть, она думает, что я буду шокирован, узнав, кто её любовник, и хочет утаить от меня? Но ведь это во сто раз хуже. Это вносит ноту обмана. Старомодное нарушение супружеской верности — тайное свидание. Как убого! Мне бы следовало сказать ей…”
Дверь открывается, и входит Микаэла. Она нагая под полупрозрачной накидкой, и у неё оживлённый растрёпанный вид. Она улыбается Джейсону. За улыбкой он ощущает скрытую неприязнь.
— Ну? — спрашивает он.
— Что?