Страница 24 из 64
Домой на 761-й этаж он возвращается поздно. В тусклых коридорах мелькают призрачные тени — это другие жители Шанхая, возвращающиеся с блудных туров. Он входит в свою квартиру. У него 45 м2 жилого пространства, не слишком много для семерых: муж с женой и пятеро детей. Но Джейсон не жалуется. Слава богу, каждый берёт то, что ему дают, — у других и того меньше.
Микаэла спит или притворяется спящей. Это — длинноногая смуглая женщина двадцати трёх лет, всё ещё привлекательная, хотя на её лице начинают появляться морщинки — слишком много хмурится. Она лежит полураскрывшись, её длинные блестящие волосы беспорядочно разбросаны вокруг головы. Груди у неё малы, но совершенны; мимоходом Джейсон сравнивает их с выменем Гретль из Токио. Он женат на Микаэле уже девять лет. Когда-то он сильно любил её, пока не обнаружил на дне её души нерастворимый осадок мучительной сварливости.
Микаэла улыбается про себя и сонным движением отбрасывает волосы с лица. У неё вид женщины, которая только что получила предельно удовлетворяющее половое наслаждение.
Джейсон понятия не имеет, навещал ли её в его отсутствие какой-нибудь блудник, но он, разумеется, не имеет права спрашивать её об этом. (“Поискать доказательства? Пятна на постели? Следы на ляжках? Не будь варваром!”) Он знает: даже если к ней никто не приходил сегодня ночью, она постарается создать впечатление, что кто-то был, а если кто-либо приходил и дал ей только умеренное удовольствие, она, несмотря на это, будет улыбаться так, словно побывала в объятиях Зевса. Он знает повадки своей жены.
Дети выглядят умиротворёнными. Им от 2-х до 8 — и лет. Скоро они с Микаэлой обзаведутся ещё одним. Пять малышей — прекрасно для семьи, но Джейсон свои обязанности на алтаре жизни видит в творении жизни. Когда кто-то перестаёт расти, он начинает умирать; это суть человеческого существования, а также популяции городского гиганта, созвездия городов, континента и, наконец, мира. Бог есть жизнь, а жизнь есть Бог.
Он ложится рядом с женой и засыпает.
Ему снится, что Микаэлу приговорили к Спуску за антиобщественное поведение. Её бросают в Спуск. Мэймлон Клавер выражает ему своё соболезнование. “Бедный Джейсон”, — шепчет она. У неё прохладная белая кожа, тонкие черты лица; от неё исходит аромат мускуса; она полна самообладания. Ей ещё нет семнадцати лет, как же она может быть так недосягаемо совершенна? “Помоги мне избавиться от Сигмунда, и мы будем принадлежать друг другу”, — говорит она. Глаза у неё яркие, озорные, побуждающие его стать её избранником. “Джейсон… — шепчет она, — Джейсон, Джейсон, Джейсон…” В её голосе нежность, она ласкает его тело…
Весь в поту, дрожа от ужаса, Джейсон просыпается, едва не впав в непотребный экстаз. Он садится и прибегает к одному из способов покаяния за непристойные мысли.
“Боже мой! — думает он. — Боже мой, боже мой, боже мой! Я не хотел этого. Это всё моё подсознание. Моё чудовищное подсознание, освобождённое от оков”. Он заканчивает психологическое упражнение и ложится снова. На этот раз он видит безобидные сны.
Утром мальчики стремглав убегают в школу, а Джейсон готовится идти в свою лабораторию.
Вдруг Микаэла замечает:
— Разве это не знаменательно, что ты, когда идёшь на работу, спускаешься вниз, а Сигмунд Клавер подымается наверх в Луисвилл?
— Господи, что ты хочешь этим сказать?
— Я вижу в этом символическое значение.
— Символический мусор. Сигмунд — городской администратор, и он сидит там, где все администраторы. Я же — историк и спускаюсь к историкам. Ясно?
— Разве тебе не хотелось бы переехать в Луисвилл?
— Нет.
— Разве у тебя нет самолюбия?
— Разве нам плохо здесь? — спрашивает Джейсон, едва сдерживаясь.
— Почему Сигмунд сделал карьеру уже в 14 или 15 лет, а тебе уже 26, а ты всё ещё только многообещающий?
— Сигмунд честолюбив, — спокойно отвечает Джейсон, — а я нет. Возможно, это наследственное. Сигмунд выслуживается и выигрывает. Большинство же людей не таково. Выслуживание стерилизует, Микаэла. Выслуживание примитивно. Помилуй бог, что плохого в моей карьере? Что плохого в том, что живём в Шанхае?
— Одним этажом ниже, и мы жили бы в…
— В Чикаго. Могу я, наконец, идти?
Он покидает дом. Как знать, не должен ли он направить Микаэлу в офис утешителя для психопригонки к реальности. Уж очень тревожно опустился её порог “возражение — одобрение”, а уровень “надежды” беспокойно возрастает. Джейсон прекрасно отдаёт себе отчёт, что с такими симптомами следует бороться сразу, пока они не вышли из-под контроля и не привели к антиобщественному поведению и дематериализации в Спуске. Наверное, Микаэла нуждается в услугах нравственных инженеров. Но он отбрасывает мысль о вызове утешителя.
— Мне почему-то не нравится мысль о том, что кто-то станет копаться в психике моей жены, — ханжески произносит он, а насмешливый внутренний голос подсказывает ему, что он не принимает мер к Микаэле потому, что тайно желает видеть, как она станет настолько антиобщественной, что её вынуждены будут сбросить в Спуск.
Он входит в лифт и заказывает 185-й этаж. В Питтсбург. В состоянии невесомости он пролетает сквозь города, образующие монаду 116: Чикаго, Эдинбург, Найроби, Коломбо…
Сорок этажей составляют один город. Двадцать пять городов монады 116 заключают в себе последовательные слои громадного сверх города — башни из сверхнапряжённого бетона трехкилометровой высоты, самостоятельной единицы, заселённой более чем восемьюстами тысячами человеческих существ. В большинстве городов монады живёт от тридцати до сорока тысяч людей, но есть и исключения. Луисвилл — фешенебельное местопребывание городских администраторов — заселён редко; роскошь является компенсацией, предоставляемой администраторам за должностные тяготы. Рейкьявик, Варшава и Прага — три придонных города, где живёт обслуживающий персонал и простые разнорабочие, — перенаселены; теснота там считается выгодной. Всё продумано с учётом максимальной пользы.