Страница 21 из 64
На четвёртый раз ему повезло. В комнате одна темноволосая женщина с надутыми губками. Очевидно, её муж где-то блудит, а к ней никто не пришёл, и эта статистическая случайность выводит её из себя. Ей чуть больше двадцати, отмечает Диллон, у неё красивый формы нос, глянцевые волосы, прелестные груди и оливковая кожа. Веки у неё чуть припухшие, что лет через десять станет недостатком, но сейчас придаёт ей выражение знойной чувствительности. Она склонна к раздумьям, полагает он, так как за те пятнадцать секунд или около того, что он находится в её комнате, сердитое выражение её лица не меняется — она очень медленно приходит к пониманию того, с кем ей предстоит сегодня блудить.
— Привет! — произносит он. — Улыбнись! Почему бы тебе не улыбнуться?
— Я знаю тебя. Космическая группа?
— Да. Диллон Кримс. На космотроне. Мы сегодня играли в Риме.
— Играешь в Риме, а блудишь в Бомбее?
— Черт с ним, у меня есть на то философские причины. Понимаешь, мне надо быть посредине здания. Не требуй у меня объяснений.
Он осматривает комнату. У неё шестеро детишек. Тощая девочка с такой же оливковой кожей, как у матери, проснулась. Ей около девяти лет. Значит, мать не так молода, как выглядит. Очевидно, ей лет двадцать пять. Но Диллону всё равно. Как бы то ни было, а через несколько минут он ощупает всю монаду, все возрасты любого пола и любых форм. Он говорит:
— Я должен сказать тебе о моём трипе. Я под действием усилителя. Он свалит меня через шесть минут.
Он касается руками своих гениталий.
— Значит, у нас не так много времени. Ты должен войти в меня, прежде чем лишишься сознания.
— Так действует наркотик?
— А ты разве не знаешь?
— Я никогда раньше не принимал их, — сознаётся он. — И никогда не доходил до беспамятства.
— Я тоже. И не думаю, чтобы кто-нибудь на самом деле принимал мультиплексин. Но я слышала о том, как полагается это делать.
Разговаривая, она успевает раздеться. Груди у неё тяжеловатые, вокруг сосков — большие тёмные круги. Ноги у неё странно тонкие; когда она стоит прямо, то внутренние стороны ляжек далеко отстоят друг от друга. О женщинах с таким строением существует анекдот, но Диллон не может сейчас его вспомнить. Он сбрасывает с себя одежду. Наркотик начинает действовать на него чуть раньше срока — стены начинают мерцать, они выглядят пушистыми. Необыкновенно! Но метаболизм, пожалуй, ещё не достиг максимума ни в чём, кроме света и звука. Он идёт к спальной платформе.
— Как тебя зовут? — спрашивает он.
— Альма Клюн.
— Мне нравится твоё имя, Альма.
Она охватывает его своими руками. Он опасается, что в этом эротическом опыте для неё не окажется ничего необыкновенного. Сомневается он и в том, что сможет удовлетворить её потребности, когда подействует мультиплексин. Кроме того, из-за недостатка времени совокупление происходит без надлежащей подготовки. Но она, кажется, всё понимает. Она не испортит ему путешествия. Он ложится на неё.
— Ещё не действует? — спрашивает она. С минуту он молчит.
— Кажется, начинает, — говорит он наконец, — ощущение такое, словно я натягиваю сразу двух женщин.
Напряжённость растёт. До максимума ещё девяносто секунд. Вот он уже натягивает сразу трёх, четырёх…
— Действует, — шепчет он. — О, боги, я раздуваюсь!..
Его дух-сознание покидает пределы его тела и начинает неудержимо расширяться. От наркотика он становится психочувствительным; наркотик преодолевает сопротивление защитного химизма его мозга против прямого телепатического контакта, так что он может теперь воспринимать ощущения всех сенсорных рецепторов вокруг себя. Минута за минутой дух ширится всё больше и больше. Говорят, что при максимуме глаза и уши всех людей становятся вашими собственными; вы улавливаете бесконечность ответных чувств; вы в здании — сразу везде. Правда ли это? Вливаются ли в него ощущения других людей? Кажется, да. Он чувствует, как пылко трепещущая мантия его души поглощает и впитывает Альму. Это только начало. Вот его душа охватила уже детей Альмы. Он — и шестеро детей и их мать в одной и то же время. Вот уже он стал и семьёй из соседней комнаты. Восемью детьми, матерью и блудником с 495-го этажа. Пределы его досягаемости распространяются этажом выше. И этажом ниже. И по коридору…
Над ним 500 этажей, 499 этажей под ним, и он видит все 999 этажей в виде колонны с поперечными полосами, крошечными метками на высоком стволе, набитом муравьями. А он является всеми муравьями сразу. Почему он не принимал этого наркотика раньше? Это так здорово — чтобы стать целой монадой!
Вот он распространился, по меньшей мере, на двадцать этажей в обоих направлениях. И продолжает расширяться. Его рецепторы находятся повсюду.
Альму теперь он ощущает смутно. Только один его атом занят ею, а остальные скитаются по залам городов, образующих монаду 116. Он в каждой комнате. Часть его вверху, в Бостоне, часть внизу, в Лондоне, и одновременно весь он в Риме и в Бомбее. В сотнях комнат. В тысяче. В рое двуногих пчёл. Он — это пятьдесят орущих детишек, втиснутых в три лондонские комнаты. Он — это два нетвёрдо держащиеся на ногах бостонца, идущих на свой пятитысячный сексуальный съезд. Он — это пылкий тринадцатилетний блудник, крадущийся по 483-му этажу. Он — это шесть меняющихся пар в лондонской спальне.