Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 39

Глава 5. Вызов отца

Санкт-Петербург, середина июня 1817 года. Особняк Шаховских на Английской набережной.

Анастасия возвращалась из Царского Села с тяжелым сердцем. Последние недели при дворе стали невыносимыми. Императрица Елизавета Алексеевна, прежде всегда ласковая, теперь говорила с ней сухо, коротко, избегала смотреть в глаза. Анастасия чувствовала — это не ее воля. Кто-то давил на императрицу, кто-то внушал ей, что фрейлина Шаховская — persona non grata, что ее присутствие рядом нежелательно.

Но кто? Мария Долгорукова вела себя странно: то подходила с приторными улыбками и сочувственными вздохами, то исчезала на несколько дней, а потом появлялась с видом победительницы, пахнущая новыми духами и новыми сплетнями. Анастасия пыталась поговорить с ней откровенно, но Мария отделывалась шутками и переводила разговор на другое.

— Ты что-то скрываешь, — сказала ей Анастасия однажды, когда они остались вдвоем в комнате для фрейлин. За окном шел дождь, и капли барабанили по стеклам, создавая ощущение замкнутости, почти клетки.

— Я? — Мария округлила глаза, изображая невинность. — Что ты, Настя. У меня нет от тебя секретов.

— Лжешь, — спокойно ответила Анастасия, глядя ей прямо в глаза.

Мария обиженно поджала губы, схватила свой ридикюль и вышла, хлопнув дверью. Анастасия смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри нарастает тревога — глухая, тяжелая, как предгрозовой воздух.

Сегодня, вернувшись домой, она застала родителей в странном состоянии. Отец, князь Григорий Павлович, сидел в кабинете, запершись, и не выходил даже к обеду. Мать, княгиня Елена Николаевна, ходила по гостиной, теребя платок, и на вопросы отвечала односложно. В гостиной пахло сушеной мятой и лавандой — мать всегда клала эти травы в шкафы, чтобы отогнать моль, но сейчас запах казался удушливым.

— Что случилось? — спросила Анастасия, снимая шаль и перчатки.

— Ничего, — ответила мать, не глядя на нее. — Отец устал. Не тревожь его.

Анастасия не поверила. Но спрашивать дальше не стала — знала, что родители скажут, когда будет нужно.

Она поднялась к себе, села у окна и стала смотреть на Неву. Вода была серой, свинцовой, небо — низким и влажным. На том берегу едва виднелись очертания Петропавловской крепости, и Анастасии вдруг подумалось, что она чувствует себя как в тюрьме — только стены у этой тюрьмы бархатные, а решетки — золотые.

Князь Григорий Павлович Шаховской был человеком старой закалки. Ему было под шестьдесят, но он держался прямо, носил сюртук по последней моде (темно-синий, от лучшего портного на Невском, пятьдесят рублей за пошив) и не позволял себе ни седины в волосах (подкрашивал хной), ни расслабленности в манерах. Он служил в Коллегии иностранных дел — с недавнего времени министерстве — и имел чин действительного статского советника, что приравнивалось к генеральскому. Его уважали, к его мнению прислушивались, но он никогда не был в ближнем кругу императрицы-матери. И это, возможно, спасло его — или, наоборот, сделало уязвимым.

Сегодня утром его вызвала сама Мария Федоровна.

Он поехал во дворец, думая, что речь пойдет о делах — может быть, о каком-то дипломатическом поручении, о поездке в Вену или о торговом договоре с Англией. Но разговор пошел совсем о другом.

Вдовствующая императрица приняла его в своей личной гостиной — комнате с тяжелыми бордовыми портьерами, множеством икон в золотых окладах и запахом сушеных трав, который смешивался с ароматом ладана. Она сидела в кресле, прямая, как статуя, смотрела своими острыми, ничего не упускающими глазами — глазами, которые видели смерть мужа, воцарение сына и Наполеона, спалившего Москву.

— Князь, — сказала она после обмена любезностями, — я хочу поговорить с вами о вашей дочери.

Князь Григорий внутренне напрягся, но внешне сохранил спокойствие. Только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались.

— О Анастасии, ваше величество?

— Да. Она — прекрасная фрейлина, умная, воспитанная. Императрица Елизавета Алексеевна очень ценит ее. Я тоже ценю.

— Мне приятно это слышать, ваше величество.

— Однако, — Мария Федоровна сделала паузу, взяла с подноса чашку с чаем, отпила глоток и поставила обратно. Звякнул фарфор. — Ее присутствие при дворе в данный момент.. нежелательно.

Князь Григорий почувствовал, как холод пробежал по спине, будто кто-то открыл окно в январскую стужу.

— Нежелательно? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Простите, ваше величество, я не совсем понимаю.

— Я буду говорить прямо, — сказала императрица-мать, и ее голос зазвенел сталью. — Великий князь Николай Павлович.. замечает вашу дочь. Чаще, чем следовало бы. Вы понимаете, о чем я?

Князь Григорий молчал. Он понимал. И ему становилось страшно — по-настоящему, глубоко, так, как не было страшно даже в двенадцатом году, когда французы шли на Москву.

— Предстоящая помолвка с прусской принцессой — дело государственной важности, — продолжала Мария Федоровна, понижая голос до доверительного шепота, от которого делалось еще жутче. — Ничто не должно омрачить этот союз. Никакие слухи, никакие сплетни, никакие.. лишние взгляды. Поэтому я считаю, что вашей дочери будет полезно отдохнуть от придворной жизни. Съездить в имение, проветриться. До завершения брачных переговоров.

— На сколько? — спросил князь Григорий, чувствуя, как горло перехватывает, будто он проглотил колючку.

— На неопределенный срок, — ответила императрица-мать. — Мы дадим знать, когда она сможет вернуться.

Она не сказала «опала». Она сказала «отдохнуть». Но князь Григорий знал, что это одно и то же. Он видел, как «отдыхали» другие фрейлины, которых отправляли в деревню, — некоторые не возвращались годами, а некоторые не возвращались никогда.

Он поклонился, поблагодарил за заботу и вышел. В коридоре он остановился, прижался лбом к холодной стене — мраморной, с золотыми прожилками, — и закрыл глаза. Он был в ярости — на себя, на императрицу-мать, на эту несправедливость. Но он был бессилен.

Вернувшись домой, он заперся в кабинете и не выходил несколько часов. Княгиня Елена, его жена, тихо постучалась, вошла, села напротив. Ее лицо было бледным, руки дрожали.

— Что сказала императрица? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Настя должна уехать, — сказал он глухо, не глядя на жену. — В имение. На неопределенный срок.

— За что?

— За то, что великий князь смотрит на нее. Не она на него — он на нее. Но виновата, как всегда, женщина.

Княгиня Елена побледнела еще сильнее и схватилась за спинку стула.