Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 39

Глава 6. Письмо от Марии

Имение Шаховских, Тверская губерния, середина июля 1817 года.

Дорога от Петербурга до имения заняла три дня. Анастасия почти не смотрела в окно — зачем? За окном были все те же леса, поля, деревни, которые она знала с детства. Березовые рощи сменялись еловыми, поля — перелесками, деревни — усадьбами. Но сейчас они казались ей чужими, как будто она ехала не домой, а в ссылку.

Карета покачивала, и она сидела, уткнувшись в угол, накрывшись пледом из верблюжьей шерсти (мать сунула в дорогу, чтобы не замерзла), и смотрела в одну точку. Внутри было пусто. Не боль — пустота. Такое случалось с ней после сильных потрясений: мир терял цвет, звуки становились приглушенными, и она чувствовала себя не живой, а какой-то тенью.

«Я ничего не сделала, — повторяла она мысленно, как молитву. — Я просто служила. Я просто была собой».

Но этого оказалось достаточно, чтобы ее изгнали.

Имение встретило ее тишиной.

Старый дом, построенный еще при Екатерине, стоял на высоком берегу реки Тверцы. Березовая аллея, пруд с кувшинками, флигель для гостей, конюшня на двадцать лошадей — все было знакомым, родным, но сейчас казалось чужим, как будто она попала в декорации к чужой жизни. Анастасия вошла в дом, поднялась в свою комнату — ту самую, где жила девочкой, — и села на кровать.

Комната была нетронутой: белые занавески с кружевами, старый комод красного дерева, книги на полке (Вальтер Скотт, мадам де Сталь, томик Парни), на стене — акварельный портрет матери, написанный неизвестным художником. Анастасия провела рукой по подоконнику — ни пылинки. Мать писала, чтобы все приготовили.

— Ваше сиятельство, — в дверях стояла старая нянька, Агафья, с морщинистым лицом, добрыми глазами и руками, пахнущими пирогами. — Вы бы поели. Дорога долгая. Я тут щей сварила, пирожков с капустой напекла.

— Не хочу, — ответила Анастасия.

— А надо. Силы нужны.

— Для чего?

Агафья не нашлась, что ответить. Вздохнула, перекрестилась и вышла.

Анастасия легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Ей было двадцать два года. Она была умна, красива, знатна. И она была изгнана из того мира, где выросла, — за то, что на нее посмотрел великий князь.

«Это несправедливо», — думала она. Но что толку?

Дни в имении тянулись медленно, как патока. Анастасия вставала поздно, когда солнце уже стояло высоко, завтракала одна в большой столовой, где портреты предков смотрели на нее с укоризной, гуляла по парку (листья на березах начинали желтеть, и ветер срывал их, кружа в воздухе), читала — или делала вид, что читала. Она писала письма: императрице Елизавете Алексеевне (короткое, сухое, с выражением благодарности за службу и надеждой на скорое возвращение), Марии (вежливое, ничего не значащее, с пожеланиями здоровья), брату Сергею (теплое, но сдержанное — она не хотела показывать, как ей плохо). Ответов не было — или они приходили такие же пустые, как ее письма.

Только от Марии пришло одно — странное, короткое, написанное на дорогой бумаге с золотым обрезом: «Отдыхай, подруга. Скоро все наладится». Анастасия не поверила. Что-то было не так. Мария не могла желать ей добра — слишком много колкостей, слишком много зависти.

Она не знала, что через две недели получит другое письмо — то, которое перевернет все.

Письмо пришло с оказией — через верного человека, которого Анастасия не знала. Старый слуга, кучер с соседней усадьбы, привез конверт без обратного адреса, сказал, что велено передать лично в руки, и уехал, подняв облако пыли.

Анастасия разорвала конверт дрожащими руками.

Почерк был Марии — мелкий, с наклоном, с кудрявыми завитками, которые она всегда выводила с особым тщанием. Но тон.. тон был таким, какого она никогда не слышала. Насмешливым, злым, торжествующим. Слова впивались в бумагу, как иглы.

«Настя, дорогая! Как ты там, в своей глуши? Надеюсь, тебе нравится? А у нас тут весело. Свадьба отгремела. Великий князь теперь смотрит только на свою жену. Все забыли, что ты существовала. А ты думала, что ты умнее всех? Думала, что он тебя заметил? Он заметил, да. И матушка-императрица решила убрать соперницу. Ты опасна была для этого брака. Теперь ты поняла? Ты никто. Ты ничто. Прощай, подруга. Надеюсь, тебе понравится в деревне. М.Д.

Анастасия перечитала письмо три раза. Сначала не поверила — показалось, что это дурная шутка. Потом поверила — холодок пополз от затылка вниз по спине. Потом внутри все сжалось в холодный, тугой ком, который не давал дышать.

Это была не просто насмешка. Это было предательство. Мария, ее подруга (если их вообще можно было назвать подругами), ее соперница — она доносила, она плела интриги, она добилась ее изгнания. А теперь еще и глумилась.

Анастасия сидела неподвижно, сжимая письмо в кулаке, так что ногти впились в ладонь. Она не плакала. Она смотрела на догорающую свечу (в комнате уже смеркалось, и Агафья зажгла огонь) и чувствовала, как внутри умирает что-то важное. Надежда на справедливость. Вера в то, что правда восторжествует. Остатки доверия к людям.

«Конец, — подумала она. — Этой жизни конец».

Она не позвала отца. Не написала ответа. Она просто спрятала письмо в шкатулку (в ту самую, где лежали засохшие цветы и старая брошь матери) и легла спать. Ей снился Петербург — бальный зал, огни, музыка. И Мария, которая улыбалась и махала ей рукой, а потом оборачивалась и шептала что-то императрице-матери.

Проснулась она с твердым убеждением: здесь, в России, ей жизни больше нет. Что бы ни случилось дальше, она не вернется в этот мир. Или вернется, но уже другой.