Страница 63 из 101
Кинохроника работала без выходных. Она превратила нас в миф, а миф — это то, что невозможно убить пулей. Пока в Берлине множили отчеты об успехах, на нашей стороне множили легенды. И с каждым новым показом хроники враг становился всё слабее, ведь воевать с реальностью — это одно, а пытаться победить миф, который смотрит на тебя с каждого плаката, — задача для них невыполнимая.
Гиммлер сидел в своем кабинете в Берлине, и в этот раз тишина вокруг него не казалась «государственной» — она была мертвой и душной. Перед ним на дубовом столе лежал отчет, который обжигал пальцы сильнее, чем любое донесение о прорыве фронта.
Это был документ из полевого управления, составленный с немецкой педантичностью, но от сухих цифр веяло таким ужасом, что рейхсфюрер СС почувствовал, как по спине пробежал холодок.
«…в ходе подготовки к операции „Возмездие“ в секторе Житомира зафиксированы случаи открытого неповиновения. В 4-м и 7-м полках 8-й охранной дивизии личный состав отказался выдвигаться в указанные квадраты для проведения зачистки. Солдаты аргументируют это „нецелесообразностью риска для жизни“ и ссылаются на участившиеся случаи бесследного исчезновения передовых отрядов. Сержантский состав, обычно дисциплинированный, в диалогах с офицерами прямо заявляет, что „не намерен становиться мишенью для Гридня из-за идеологических установок руководства“. Попытки принуждения вызвали ропот, граничащий с мятежом…»
Гиммлер медленно опустил листок. Мир, который он так старательно выстраивал — мир абсолютного порядка, где вермахт был лишь инструментом в руках СС — рушился.
Он не боялся «бандитов». Он боялся вируса.
Тот факт, что солдаты начали задавать вопросы — почему их посылают на убой, почему «Гридень» превратился в некое мифическое наказание, которого они боятся больше, чем трибунала — означал, что его власть над умами начала испаряться.
— Они боятся не пуль, — прошептал он в пустоту кабинета. — Они боятся того, что мы уже не контролируем правила этой игры. Для них в итоге лучше получить пулю от своих, чем сесть на кол или что бы с них живьём содрали кожу, которую потом отправят в посылке к ним домой.
Рейхсфюрер СС встал и подошел к окну. Внизу, в сумерках берлинской улицы, люди спешили по своим делам, не подозревая, что где-то на востоке их «великая армия» начинает превращаться в сборище испуганных людей, которые предпочли бы взбунтоваться против своих же генералов, чем выйти на тропу войны против лесных «призраков», которые начинают уже внушать прямо таки мистический ужас в доблестный Вермахт.
Он понимал: если этот отчет попадет к фюреру, он потребует голов всех командиров полков. Но если он не примет меры прямо сейчас, «Гридень» не просто уничтожит гарнизоны — он уничтожит дисциплину всей немецкой армии на этом участке. Гиммлер нажал на кнопку вызова секретаря. Его голос был тверд, как сталь, хотя внутри клокотала ярость:
— Подготовьте приказ о немедленной передислокации 8-й дивизии на передовую. И отправьте туда группу полевых жандармов с особыми полномочиями. Если они не хотят воевать с призраками, пусть воюют с танками Красной Армии. А всех зачинщиков… — он помедлил, — … всех зачинщиков расстрелять перед строем. Тишина в войсках должна быть восстановлена любой ценой.
Он снова посмотрел на отчет. «Не хотят воевать». Это был первый признак того, что армия начала осознавать: за убийство мирных жителей в этих лесах приходится платить кровью тех, кто нажимает на курок. И эту мысль Гиммлер собирался выжечь огнем, даже если для этого придется очистить от личного состава целые полки.
Гридень победил не в бою. Он победил в душах солдат, и это была самая страшная победа из всех возможных.
Берлин. Штаб-квартира РСХА.
В своём кабинете группенфюрер СС Мюллер, чье лицо за последние дни стало напоминать маску из пергамента, с силой бросил телефонную трубку на рычаг. Донесения из Житомирщины шли одно за другим, и каждое следующее было страшнее предыдущего. Элитные «Ягдкоманды», посланные им разобраться с «Гриднем» исчезали, будто их проглатывала сама земля. Они либо бесследно исчезали в русских лесах, либо также таинственно исчезали из мест своей дислокации. Паранойя, разъедавшая его изнутри, достигла критической точки. Он был убежден: причина провалов не в мистических «призраках», а в предательстве местных гарнизонов и тайном содействии населения.
Он набрал номер полевого штаба в Бердичеве. Голос его звучал глухо, но в нем слышалась сталь, которая не терпит возражений: — Приказ ясен? Вы не справляетесь. В качестве назидания — показательная акция. Собрать жителей из списка подозреваемых. Тридцать человек. Расстрел. Это должно быть публично, чтобы каждый в радиусе пятидесяти километров понял, что бывает за поддержку бандитов. Выполнять немедленно.
Директива ушла по закрытым каналам связи СС напрямую командирам карательных гарнизонов в селах. Каратели, получив «зеленый свет» на жестокость, не стали мешкать. В селе, где базировался карательный отряд, они согнали жителей на площадь и привели приговор в исполнение. Офицер СС, руководивший расстрелом, отправил в Берлин отчет о выполнении директивы лично Мюллеру.
Когда до меня дошли известия о случившемся, в лесу стало подозрительно тихо. Мои бойцы молчали, глядя на меня. В их глазах читался немой вопрос, на который был только один ответ.
— Работаем, — сказал я.
Мы не стали ждать. Мы знали, в каком именно селе окопались эти твари. На рассвете мы накрыли их гарнизон. Это была не просто санитарная чистка, досталось и армейцам бывшим в селе, но тех мы просто прибили, без всяких зверств. Никто из карателей не ушел, кроме их командира, оберштурмфюрера, которого мы выдернули из-под обломков блиндажа. Допрос был коротким. Он выложил всё: приказ, полученный напрямую из Берлина по каналам связи СС, и имя Мюллера. После получения сведений мы привели приговор в исполнение прямо там же, на месте преступления. Когда в село прибыла усиленная бронетехникой рота, то им предстала чудовищная картина. Если армейцев просто убили, то с карателями обошлись куда как страшней. Со всех была снята кожа, а их командир, кастрированный, сидел на колу и был ещё жив. Посыл немцам был более чем ясен и жителей в селе разумеется уже не было. А спустя пару недель в Рейхе семьи карателей получили очередные посылки с приветом от Гридня.
Я сел за стол и набросал письмо — аккуратным, твердым почерком.