Страница 22 из 101
В таких условиях ценность нашего «крота», Ганса Мюллера, возрастала многократно. Но тут крылась одна серьезная проблема — время. Пока он в случае горячей информации найдет благовидный повод выехать из гарнизона, пока доберется до точки встречи, пока мы получим информацию… Могут пройти сутки. А когда за дело возьмется гестапо, счет пойдет на часы, если не на минуты. Мне нужна была мгновенная связь.
Вернувшись на базу, я сразу вызвал к себе командира взвода связи. Трофейных немецких раций после разгрома склада и других трофеев у нас хватало, но использовать их для голосовых переговоров было равносильно самоубийству. Немецкая служба радиоперехвата и пеленгации — «Функабвер» — работала исключительно четко. Засекут долгий выход в эфир, запеленгуют передатчик и накроют квадрат артиллерией. Это если у нас в лесу, так мы этим и Мюллера спалим, а значит нужен другой вариант — Пейджер Джан. Поэтому мы разработали предельно жесткий регламент.
На следующий день, во время очередной, тщательно законспирированной встречи на лесной дороге, я передал бледному, как полотно, Мюллеру портативную немецкую рацию и запас батарей к ней. Аппарат он должен был спрятать в самом надежном месте — среди своего интендантского барахла, куда армейские чины обычно не суют нос.
— Слушай внимательно, Ганс, — сказал я, глядя в его бегающие глаза. — Никаких разговоров в эфире. Вообще. Ты выходишь на связь строго в оговоренные «окна» — а именно ровно в 00 минут каждого часа и только в том случае, если у тебя есть важная информация. В 05 минут, если встреча экстренная. Главное — не сбей настройки рации, она настроена на свободную волну.
— Но кто меня услышит? — дрожащим голосом спросил интендант, прижимая к груди рацию, словно она была взрывным устройством. — Рация маломощная, до ваших болот сигнал точно не добьет.
— Об этом не беспокойся, — усмехнулся я. — Мы будем рядом.
И это была чистая правда. Чтобы схема работала безотказно, я приказал оборудовать скрытый наблюдательный пост прямо под носом у немцев. Петренко с разведчиками нашли идеальную точку — густой ельник на небольшой возвышенности, всего в трех километрах от окраины райцентра. Оттуда в сильную оптику просматривалась даже крыша комендатуры, где сидел фон Штейнер.
Мы вырыли там глубокую, тщательно замаскированную «лисью нору», перекрыли её накатом и заложили дерном. На этом посту круглосуточно дежурила пара самых опытных, умеющих сливаться с лесом бойцов. У них была рация, настроенная на частоту Мюллера и работающая только на прием, чтобы не демаскировать себя излучением. Их задачей было слушать эфир в установленные «окна» и фиксировать сигналы.
В случае получения от Ганса сигнала, ровно в 10 минут каждого часа они поступали точно так же. Короткий сигнал, который даже если каким чудом Функабвер и засечёт, то ни понять его значение, ни тем более засечь источник он не успеет. Таким образом я практически сразу узнаю о необходимости встречи.
Немецкой техники и формы у нас хватает, язык знаю, не говорил, так работал в совместной фирме, вот и пришлось выучить. Хорошая зарплата творит чудеса, когда одним из условий рабочего договора значится прекрасное знание немецкого языка, то и не так раскорячишься, чтобы его выучить. Акцент конечно был, но и большинство немцев не на хохдойче говорят. Был у нас как-то один баварец, так даже Герхард, это немец, что работал в нашем Питерском филиале, с трудом его понимал. Это как если русский будет слушать украинца или белоруса, которые на своём языке говорить будут. Основа одна, но за века изоляции появились различия. Так что вполне сойду за своего, да даже чего голову ломать, выдам себя за фольксдойче. В конце тридцатых часть немцев из Прибалтики уехали в Германию, даже пресловутый Альфред Розенберг, тот самый автор нацисткой идеологии и её главный идеолог, был родом из Прибалтики. Да вспомните хотя бы старый советский фильм Щит и Меч, с Янковским и Любшиным. Там как раз они в 39 или 40 году уезжают в Германию. Вот и я за такого себя выдам, вполне сойдёт.
Теперь гарнизон фон Штейнера был у нас под плотным колпаком. Мы не просто сидели в глухом лесу в ожидании облавы, мы держали руку на пульсе врага. И как только в этот пульс ворвется чужеродный ритм — прибытие тех самых следователей из Гестапо, — мы узнаем об этом первыми.
Оставалось только подготовить для этих незваных гостей достойную встречу. Те пятьдесят «Максимов», что мы экспроприировали со склада, требовали работы, и я уже знал, где именно устрою для прибывающих карателей настоящий свинцовый заповедник. Также во всю делали и эрзац монки из ящиков и шрапнели. Так что встретим дорогих гостей со всем радушием, а земли хватит на всех, впрочем им и этого будет жирно. Болот тоже хватает, не так конечно, как в Белоруссии, но есть, причём и глубоких, а там и дивизию похоронить можно и хрен кто когда их найдёт там, разве что геологи или археологи через не знаю сколько лет.
Ожидание не затянулось. Немецкая бюрократическая машина, скрипя шестеренками, провернулась на удивление быстро, когда речь зашла о престиже рейха и угрозе потери контроля над целым районом, а тем более крайне опасной группы русских диверсантов.
Спустя двое суток после нашего сигнала во внутренний двор комендатуры въехала небольшая, но очень примечательная колонна. Впереди и позади — два трехосных грузовика «Крупп Протце», из кузовов которых горохом посыпались рослые, крепкие парни в пятнистых камуфляжных блузах и касках с руническими петлицами. Войска СС. А между ними плавно затормозил тяжелый полноприводный «Хорьх 901».
Дверцу открыл водитель, и на залитую солнцем брусчатку ступил человек в безукоризненно сидящей серо-зеленой форме. На его левом рукаве чернел ромб с буквами «SD» — Служба безопасности рейхсфюрера СС. Штурмбаннфюрер СД Гюнтер Рамм не любил терять время. Он прошел мимо вытянувшихся в струнку часовых Вермахта, даже не взглянув на них, как будто их тут и не было, и направился прямиком в кабинет начальника гарнизона.
Фон Штейнер поднялся навстречу гостю, но Рамм не стал утруждать себя армейским приветствием. Он бросил на стол папку, снял фуражку с серебряной мертвой головой на тулье и, обойдя стол, бесцеремонно занял стул напротив полковника.
Двое сопровождавших его эсэсовцев с автоматами МР-40 на груди молча встали у дверей, превратив кабинет в филиал допросной. Майор Вебер, находившийся здесь же, инстинктивно вжал голову в плечи.