Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 26 из 65

Глава 20

Фенита ля комедия

Варя сидела на кровати, отвернувшись к стене, и молча штопала Машенькино платьице. Каждый стежок был укором. Никитин подошел к ней, присел рядом, чувствуя себя виноватым и неловким, как нашкодивший школьник. Он молча протянул ей два билета на плотной красной бумаге с золотым тиснением.

— В Большой, — сказал он тихо. — На торжественный концерт.

Варя мельком взглянула на билеты, на герб, на строгие буквы, и снова опустила глаза на неровные стежки.

— Мне даже надеть нечего, — бросила она, не поднимая головы. В голосе не было каприза, только горькая, уставшая констатация факта.

Это тихое женское отчаяние ударило Никитина сильнее пощечины. Пальто, которое он в припадке слепой ревности швырнул в комнату Осокина, по-прежнему стояло между ними невидимой стеной.

— Я поговорю с ним. Он принесет тебе чемодан модных тряпок, — пообещал Никитин. И, помолчав, добавил, глядя на склоненную голову жены, на милую, родную линию шеи: — Варя… Сегодня пришло время снять маски. Всем. Готовься к неожиданностям.

Она вздрогнула, медленно подняла на него глаза. В них все еще стояла обида, но к ней примешивалось что-то еще — тревога и вопрос. Аркадий лишь кивнул в ответ.

* * *

Через час кухня изменилась до неузнаваемости. В центре стояли два сдвинутых колченогих стола. На газетах, как на параде, выстроились нарезанная кольцами «Докторская» колбаса, горка квашеной капусты, украшенная кружочками лука, соленые огурцы и помидоры из банки, черный хлеб, сало, картошка в мундире и командующий парадом — бутылка «Столичной». Никитин обошел все комнаты, приглашая соседей отметить первую неделю его счастливой жизни в дружном коллективе. Жильцы выходили с опаской и недоумением. Вчерашний скандал в семье Никитиных, жесткий разговор с Осокиным, осколки посуды в коридоре — и вдруг такое хлебосольство. Это было странно. Но запах еды и предвкушение застолья сделали свое дело.

Первым, хромая и поедая Никитина ненавидящим взглядом, пришел Осокин. Это был подходящий момент, и Никитин не преминул им воспользоваться. Он взял Осокина под локоть, подвел к окну и миролюбиво шепнул:

— Слушай, насчет пальтишка я передумал. Мы его берем. И подбери для Вари еще чего-нибудь модного. Сделаешь?

Осокин дернул рукой, высвобождаясь от хватки Никитина, криво ухмыльнулся и, смакуя свое превосходство, процедил:

— Эээ, приятель. Дорога ложка к обеду. Вчера отказался, а сегодня это все будет уже вдвое дороже.

Никитин смиренно пожал плечами, мол, дороже, так дороже, ничего не поделаешь, и в эту минуту, постоянно оглядываясь, в кухню проскользнула Сима. По случаю торжества она была не в своей вечной серой кофте, а в платье — скромном, ситцевом, но удачно подчеркивающем неплохую фигуру. Она держалась настороженно, пытаясь предугадать, что сейчас произойдет. С видом римского патриция, которого пригласили на пирушку к плебеям, явился Борис Ефимович Коркин. Он принес с собой бутылку портвейна, поставил ее на стол и сел с таким достоинством, будто делал всем великое одолжение. Мать Петьки испуганно заглянула на кухню, но, увидев собрание, тут же юркнула обратно и заперлась у себя.

Следом за дядей Борей с достоинством и неспешностью вошла Капитолина. На ее плечах колыхался шелковый японский халат с тускло поблескивающими вышитыми драконами. В тонких пальцах она держала длинный мундштук с дымящейся папиросой. Окинув собравшихся чуть прищуренным, надменным взглядом, в котором не было любопытства, а лишь вековая усталость, она бесшумно присела на табурет поодаль, словно не желая смешиваться с остальными. В каждом ее движении сквозила привычка владеть пространством, которое теперь ей не принадлежало.

Почти сразу за ней, суетливо и тихо, юркнула Клавдия, старшая по квартире. В отличие от Капитолины, на ней был простой ситцевый халат в мелкий цветочек. Ее лицо выражало смесь деятельного беспокойства и плохо скрываемого интереса. Она не села, а осталась стоять у дверного косяка, нервно сцепив руки на груди. Ей, как блюстителю не совсем понятного порядка, было положено знать обо всем, но каждое неожиданное событие лишь добавляло тревоги в ее и без того беспокойные глаза.

Последним на кухню, стараясь быть как можно незаметнее, проскользнул Залесский. Он испуганно втянул голову в плечи, прижимая к себе, словно щит, пухлый том в потрепанном переплете. Приглашение нового жильца отметить событие он воспринял не как проявление добрососедства, а как очередной повод для беспокойства. Отказаться было нельзя — это могло вызвать подозрения. Прийти — означало оказаться у всех на виду.

Он неловко потоптался у порога, ища глазами самый темный и безопасный угол. Не решаясь ни сесть за стол, ни остаться на проходе рядом с Клавдией, он выбрал для себя крохотное пространство у печки. Там, в тени, он замер, надеясь, что громоздкое тело печи скроет его от лишних взглядов. Весь его вид был воплощением вечного страха, въевшегося в него с тридцать седьмого года: «Как бы чего не вышло».

Когда все расселись, Никитин разлил водку по разномастным стаканам и рюмкам.

— Ну, — сказал он, поднимая свой стакан. — За добрососедство! Чтобы и впредь нам всем жить дружно.

Выпили. Неловкая тишина повисла над столом. Осокин стискивал зубы, играл желваками и пил, не закусывая. Сима ковыряла вилкой капусту, стреляя глазами то в сторону Никитина, то на Варю, которая сидела рядом с мужем невеселая и молчаливая, как изваяние. Коркин отхлебнул портвейна, поморщился, но вида не подал.

Никитин снова разлил.

— А теперь, — он медленно обвел всех внимательным взглядом, — я хочу выпить за правду. Она, говорят, всегда горькая. Но полезная.

Он первым опустошил свой стакан, поставил его на стол и выдержал паузу. Кухонная лампочка под потолком тихо покачивалась от сквозняка. В туалете капала вода. И в этой густой, вязкой тишине его спокойный голос прозвучал как выстрел.

— Позвольте мне представиться еще раз. Меня зовут Никитин Аркадий Петрович. Я — следователь городского управления внутренних дел. И я здесь, чтобы расследовать убийство Матвея Зубкова.

Тишина стала еще более глухой и жуткой. Не просто тишина, а ее абсолютная, мертвая форма. Казалось, замер сам воздух. Где-то в коридоре скреблась мышь, и этот звук был оглушительным. Секунда, другая, третья… А потом невидимая бомба взорвалась, но ее осколки полетели не наружу, а внутрь каждого, кто сидел за столом.

Никитин видел, как меняются лица его соседей. Это было похоже на замедленную съемку.