Страница 2 из 17
Я знала, что он бабник. Весь город шептался о графе Клоузе — самом завидном женихе империи. Говорили, что ни одна женщина не задерживалась в его постели дольше недели. Все предупреждали меня. Но я не слушала. Я думала, что я особенная. Что его любовь ко мне настоящая, не такая, как ко всем остальным.
За день до свадьбы ко мне пришёл Адриан. Лучший друг Дориана. Он сел напротив меня в моей маленькой комнате и сказал прямо:
— Саманта, я не имею права вмешиваться, но я должен тебя предупредить. Дориан не умеет быть верным. Он не изменится. Если хочешь выжить в этом браке, заставь его подписать брачный контракт. С защитным пунктом. Я помогу тебе составить его так, чтобы он не заметил главного.
Я тогда обиделась. Я думала, что Адриан просто завидует. Что он хочет разрушить моё счастье.
— Ты не знаешь его, — ответила я. — Он меня любит. Я смогу его изменить.
Адриан посмотрел на меня с такой болью в глазах, что я должна была понять. Но я не поняла.
— Ладно, — сказал он. — Но если передумаешь — я всё равно подготовлю для тебя контракт. Возьми его. На всякий случай.
Он протянул мне свиток. Я взяла его, чтобы не обижать, и засунула в сундук с приданым. Я думала, что он мне никогда не понадобится.
Настал последний день холостой жизни.
Особняк Клоузов гудел от гостей. Я стояла перед зеркалом в белом платье, с фатой, и улыбалась. Я была так счастлива, что не замечала ничего вокруг.
А вечером, когда начался пир, Дориан устроил мальчишник. Он собрал своих друзей, они пили вино, шумели, смеялись. Я слышала их голоса из соседнего зала. Мне было немного грустно, что он не проводит этот вечер со мной, но я думала: «Он просто прощается со свободой. Завтра он будет только моим».
Где-то глубоко за полночь, когда шум стих, я сидела одна в своей комнате. И вдруг дверь тихо приоткрылась.
Вошел Адриан.
Он был трезв — единственный из всей компании. В руках он держал тот самый свиток.
— Саманта, — сказал он шёпотом. — Я знаю, что ты не хочешь меня слушать. Но сейчас, пока он пьян, — твой единственный шанс. Он подписывает все документы завтра утром. Если ты подложишь этот контракт среди них — он его подпишет, не глядя. Он даже не заметит.
Я покачала головой.
— Адриан, зачем ты это делаешь?
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Потому что я знаю его лучше, чем ты. И потому что я не хочу видеть, как он разобьёт твоё сердце. Возьми это. Пожалуйста.
Я взяла свиток. Он был тонким, почти невесомым.
— Зачем ты так заботишься обо мне? — спросила я.
Он улыбнулся — горько, печально.
— Не благодари. Просто обещай, что будешь хранить его в надёжном месте. Если он никогда тебя не бросит — он никогда не узнает. А если бросит... ты будешь защищена.
Он развернулся и вышел, оставив меня одну со свитком в руках.
Я тогда не поняла его предчувствия. Но я спрятала свиток глубоко в сундук, под старые платья. Просто на всякий случай.
Утром, когда Дориан, бледный после ночного кутежа, подписывал десятки документов, я подсунула тот самый свиток в середину стопки. Он даже не взглянул. Он был слишком занят собой.
И вот теперь, спустя три года, я сижу в библиотеке и перечитываю пункт сто тридцать четыре. Там было написано: в случае расторжения брака по инициативе мужа всё совместно нажитое имущество переходит к супруге.
Всё.
Я улыбнулась впервые за много дней. Холодно, сладко, опасно.
А потом — воспоминания о том, как всё рухнуло. Как он начал пропадать. Как моя любовь таяла, как его равнодушие росло. Как я пыталась зацепиться за него, а он отталкивал меня.
Я хотела поступить в Академию магических искусств. Он сказал: «Графине не пристало сидеть за партой с простолюдинами».
Я хотела работать в Королевской лаборатории зелий. Он сжёг мои рецепты в камине.
Я просила разрешения помогать в Имперской гильдии свитков. Он рассмеялся мне в лицо: «Ты даже руны не отличаешь от вязи. Твоё дело — красиво сидеть в гостиной».
Я сидела. Молчала. Ждала, что он оценит мою жертву. Что увидит, как я стараюсь быть для него идеальной. Что, может быть, завтра он снова будет смотреть на меня так, как в начале — с теплом, с обещанием.
Но он не смотрел. Он видел только пустое место.
А потом я забеременела. Я думала, это спасёт нас. Я шила распашонки, придумывала имя. Все приметы говорили: мальчик. Я назвала его Аскан — храбрый воин.
А он даже не обрадовался. Сказал: «Ну и хорошо, пора продолжить род». Без эмоций. Без тепла. Как о деловом контракте.
И вот теперь я лежала в лечебнице, с пустотой внутри, а он даже не пришёл. И я знала, что он никогда не придёт.
Теперь я знала, что делать. Я не буду подавать на развод. Я заставлю его сделать это самому. Он будет умолять меня о разводе, думая, что отделывается десятью процентами. Но я не скажу ему о контракте. Пусть думает, что платит десять процентов. На самом деле он заплатит всем.
Я посмотрела на себя в зеркало. Я всё ещё была бледной, худой, с глазами, полными боли. Но в них появился огонь. Слабый, но настоящий.
— Дориан, милый, — прошептала я. — Ты думал, что я никто? Ты думал, что я без тебя пропаду? Ты даже не знаешь, что я — твоё самое большое проклятие. Ты отнял у меня сына. Ты отнял мои годы. Я не позволю тебе просто выбросить меня, как старую вещь. Адриан предупреждал меня о тебе. Я не слушала. Но теперь я слушаю себя. Ты сам побежишь в Магический суд, думая, что откупишься. И потеряешь всё.
Я вышла из библиотеки и направилась в гостиную, где Дориан сидел с бокалом вина, просматривая бумаги. Он даже не поднял головы.
— Саманта, ты выглядишь уставшей. Иди отдохни, не мешай.
Я подошла к нему, взяла его бокал и медленно вылила вино на его свитки.
Он вскинул голову, его глаза полыхнули яростью.
— Ты что творишь?!
— Прости, дорогой, — сказала я самым невинным голосом. — Я такая неуклюжая. Мне нужен твой совет. Давай поговорим о разводе.
Он замер. Его лицо перекосилось.
— Каком ещё разводе?
— О нашем, — улыбнулась я. — Я хочу подать на развод. И получу свои десять процентов. Знаю, тебе будет неприятно, но закон есть закон. Если ты не согласишься на добровольный развод, я пойду в суд. И тогда все узнают, что ты изменяешь мне с певичкой. Что ты не пришёл в лечебницу, когда я потеряла нашего сына. Что ты запрещал мне учиться и работать.
Он побледнел, потом покраснел.
— Ты не посмеешь, — прошипел он.