Страница 36 из 87
– Не совсем, – ответил Дара. – Даже в мои дни мы уже несколько веков как не видели ни одного шеду. А ударила меня статуя – одна из тех, что стояла у стен дворца. Один Бага Нахид ставил эксперименты в надежде, что ему удастся заколдовать их таким образом, чтобы они извергали пламя на арену. – Он печально улыбнулся. – Жаль, что вы, мои друзья, не видели Дэвабад моей юности. Он был бриллиантом, райскими кущами и библиотеками, а улицы его славились такой безопасностью, что по ним могла ночью в одиночестве прогуливаться женщина.
– Мы сделаем его таким снова, – нетерпеливым голосом сказал Саман. – Когда-нибудь. Теперь, когда творец вернул нам Бану Нахиду, нет ничего невозможного.
«Это может быть новым началом». Но Джамшид скептически относился к таким мечтам и теперь нервно шевельнулся всем телом, вспоминая слова Мунтадира. Он знал, что золотой век, о котором мечтали дэвы вокруг него, неприемлем для королей гезири.
Но при всем при том он глаз не мог отвести от Афшина. На Джамшида он оказывал такое же воздействие, как и на остальных, своей легкостью, уверенностью, с которыми он сидел, ухмылялся, хохотал. Своей нескрываемой ностальгией по дням Совета Нахид и Дэвабада до вторжения.
«Он не боится их». Таково было мнение, которым могло хвастаться множество молодых глупых дэвов в безопасности своих домов, где они произносили издевательские шутки в адрес гезири. Но Дара вел себя иначе. Этот Афшин не хвастался. Он не пытался выставить себя в лучшем свете. Он просто не боялся режима Гассана. Его не избивала Королевская гвардия за «преступление», состоящее в том, что он посмотрел в глаза солдату-джинну, или в том, что исчез его политически неблагонадежный отец. Дару не согнули так, как согнули их, его не приучали в детстве следить за языком и вовремя кланяться.
Это захватывало. Джамшид не мог ни в чем винить дэва, которые наводняли дом Прамухов после того, как здесь поселился этот Афшин. Слова Дары легко убаюкивали мечтой о мире, в котором его народ был легендой.
– Никак не привязанная к дворцу, где ее обхаживали бы Кахтани, Бану Нари не… – Эти слова привлекли внимание Джамшида – говорил еще один из знакомых его отца, ученый из Королевской библиотеки. – Она все дни проводит в обществе этого кровожадного принца. Этот джинн пытается обратить ее в свою веру, украсть ее у нашей религии и культуры.
– Желаю им удачи, – холодно сказал Дара. – У Бану Нари воля, которая может сломать зульфикар. Ее ни в чем невозможно убедить. – Но на его лице ненадолго появилось выражение тревоги. – Что касается отношений между принцами… крепость союза между ними, о которой так много говорят, безусловно, преувеличена. Мунтадир и Ализейд – очевидные соперники.
– Это так, – снова заговорил ученый. На его лице застыло бесстрастное выражение… или, может быть, пьяное. – Говорят, что эмир Мунтадир уговорил короля не воспитывать его брата как воина, но тут вмешалась королева Хацет. Они ведут нас всех к катастрофе.
Джамшид сомневался, какой из вариантов более неправдоподобен: то ли Гассана кто-нибудь запугает, то ли ставшие притчей во языцех за свою секретоманию Кахтани королевских кровей расскажут миру о семейных дрязгах. Однако он не знал, следует ли ему пресекать разговоры такого рода. Если бы здесь был Каве, то он бы заткнул им рты еще несколько предательских комментариев назад. Сегодня с ними трапезничала почти дюжина гостей, и никто не говорил про режим то, что он думает, когда их слушало столько ушей.
Но его отец находился во дворце, а Джамшид устал от необходимости разрываться между своим народом и своим эмиром. А потому, когда Саман снова заговорил, снова принялся порицать джиннов, Джамшид просто вышел. Его место немедленно заняли – все хотели быть как можно ближе к знаменитому Афшину. Никто, казалось, не заметил ухода Джамшида, но он был привычен к своей незаметности.
Оказавшись во дворе, выходившем на конюшни, он вздохнул свободнее. С занятием его отцом должности великого визиря семья получила большой благоустроенный особняк рядом с дворцом и неподалеку от внешней городской стены и сада. Это не было похоже на Зариаспу и никогда не будет похоже, но свежий воздух, приходящий со стороны островной крепости, и запах цветов позволили Джамшиду на короткое время вообразить, что ему удалось вырваться из города. Он что угодно отдал бы за прогулку в седле под звездами по гористым тропкам, но дэву, конечно, не было позволено выходить за городские стены после захода солнца.
– Могу я присоединиться к вам?
Джамшид подпрыгнул от неожиданности, увидев перед собой Афшина. Земля здесь была галечная, но Даре каким-то образом удалось приблизиться к нему незаметно, его шаги были беззвучны.
– Я в качестве аудитории гораздо хуже ваших слушателей в доме, – предупредил его Джамшид.
Дара фыркнул.
– Я рад узнать, что я не единственный, кому это кажется представлением.
Джамшид вспыхнул:
– Я совсем не это имел в виду.
Но Афшин только улыбнулся:
– Вам не нужно извиняться, Прамух. Можете верить, можете – нет, но я считаю вашу честность живительной. – Он немного сместился к конюшням, щелкнул языком и вытащил из кармана горсть конфет. Судя по скорости, с которой появились их лошади, – даже старая хромая кобыла его отца – Джамшид догадался, что Дара взял себе в привычку баловать их. – Вы, современные дэвы, такие щеголи, что я начинаю нервничать. А когда я нервничаю, я слишком много говорю. Тут вас столько собралось, и мне никак не удержать язык за зубами.
Джамшид ушам своим не верил.
– Так это мы склонны к щегольству? А у кого персональный алтарь в храме – разве не у вас?!
Дара рассмеялся:
– Алтарь, построенный в более простые времена, можете мне верить. Все эти застолья с деликатесами со всех концов света, ваши шелка и драгоценности и еще бог знает что… я уж не говорю обо всех сплетнях и политиканстве. Я никогда не чувствовал себя таким тупым, провинциальным путешественником из другого века, как на этих трапезах.
Джамшид подошел к нему, стоявшему у ограды:
– Я полагаю, за четырнадцать веков многое меняется.
– Тут речь идет не об изменениях, – тихо сказал Дара. – Это абсолютно новый мир.
Печаль в голосе Дары огорошила Джамшида, но, когда он поймал взгляд Афшина, тот уже, покраснев от смущения, отрицательно качал головой.
– Вы уж меня простите. Меня, когда я выпью лишнего, начинают донимать всякие мысли, а ваше финиковое вино крепче всего, к чему я привычен.