Страница 55 из 58
Глава 18
«Условия новой задачи»
Южное солнце щедро заливало раскаленную гальку закрытого ведомственного санатория на Черноморском побережье. Густой, напоенный солью и ароматами нагретых кипарисов воздух казался почти осязаемым, особенно после промерзлых, колючих ветров Свердловска-46. Где-то вдалеке, за волнорезами, кричали чайки, а ритмичный, убаюкивающий шум прибоя сливался с негромким гулом голосов отдыхающих.
Я сидел в брезентовом шезлонге, щурясь сквозь темные стекла солнцезащитных очков. В руке медленно нагревалась пузатая стеклянная бутылка «Тархуна», покрытая крупными каплями конденсата, а на маленьком столике рядом истекал сладкой белой каплей в бумажном стаканчике настоящий советский пломбир с деревянной палочкой. Вкус из прошлого, который в моем времени уже не найти.
Я находился в законном медовом месяце. Моя жена была рядом. Море ласково лизало камни. Но парадокс моей природы заключался в том, что Череп не умел уходить в отпуск. Он продолжал работать, методично раскладывая по полочкам события последних недель, словно пасьянс из оперативных карт.
Я смотрел на блики солнца в воде и думал о том, что произошедшая на Урале катастрофа, едва не перечеркнувшая мою жизнь и судьбу всей страны, в конечном итоге сыграла роль жестокой, но спасительной шоковой терапии.
Если бы не этот сбой, если бы система продолжила работать в своем привычном, бюрократически-благостном ритме, гниение шло бы незаметно. Но взрыв на реакторе сработал как дефибриллятор. Он встряхнул всех. Заставил неповоротливую махину госбезопасности работать на повышенных оборотах.
Именно этот кризис привел к командировке на Урал кадрового офицера РУМО Питера Романчука. Американцы были так уверены в своем триумфе, так жаждали зафиксировать нашу технологическую смерть, что сами отправили к нам человека с ключами от своих тайн. И мы переиграли их.
Прибытие Романчука позволило мне замкнуть логическую цепь. Вычислить высокопоставленного крота в нашей собственной системе. Мы не просто спасли реактор БН-800. Мы спасли жизни десяткам наших коллег и нелегалов за рубежом, которых Щукин уже сдал в расход.
Каждый в этой партии извлек свои уроки. Меры были приняты жесткие, хирургические. И в итоге мы победили.
Я отпил холодного лимонада и прикрыл глаза.
Вспомнился тот ледяной момент, когда ситуация была критической. Когда система, требующая немедленных результатов и понятных виноватых, уже назначила Илью Нудельмана главным предателем. Математик идеально подходил на роль козла отпущения: имел доступ к софту, сбежал, запаниковал. Пазл для начальства складывался безупречно. Меня обвинили в оперативной слепоте, в том, что я прозевал диверсию.
В те часы было проще всего сломаться. Согласиться с официальной версией, посыпать голову пеплом, пойти на попятную и попытаться вымолить прощение у руководства, сдав трусоватого, но честного ученого под расстрельную статью.
Но я не сдался. Череп не привык пасовать перед авторитетами, если факты говорили об обратном. Я знал, что нельзя предавать свою логику. Нельзя предавать себя.
Я продолжил честно делать свою работу, копая там, где другие боялись даже посмотреть. И этот упрямый, упрямый поиск истины дал свои плоды. Я отстоял свою оперативную репутацию и спас Нудельмана от расстрела, доказав, что он был не предателем, а пророком, сбежавшим от собственных страшных вычислений. Я выдал Конторе конкретный оперативный результат.
Впрочем, расслабляться было рано. Этот уральский этап научил меня многому.
Я понял главное: в работе с агентурой, в вербовке и оперативных играх недостаточно одной только голой логики и математического расчета. Нужно обязательно учитывать психологический портрет человека. Его страсти, его слабости, его внутренний надлом. Люди — не функции. Щукин погорел на тщеславии и вещизме. Нудельман — на гиперответственности и страхе перед системой.
А был еще Дима. Сталкер.
При мысли о нем на моем лице невольно появилась улыбка. Партия с этим лесным волком стала ярчайшим показателем того, как важно понимать человеческую природу. Дима не был врагом. Он был продуктом уральской тайги, мужиком с обостренным чувством справедливости и звериным чутьем, который просто жил по своим законам на краю радиоактивной зоны.
Я вспомнил, как жестко мы с ним сцепились, и как потом, за бутылкой водки, нашли точки соприкосновения. Он помог нам. Сделал то, чего не смог бы ни один рафинированный московский оперативник. И Комитет, вопреки моей первоначальной тревоге, поступил с ним на удивление мудро.
Его не стали сажать за браконьерство или незаконное проникновение на закрытые территории. Система умела быть прагматичной. Когда пыль осела, Батурин по согласованию с Центром передал дело Димы смежникам.
КГБ для такого вольного стрелка было слишком тесным и жестким корсетом, а вот Внутренние войска МВД — в самый раз. Диму легализовали и трудоустроили. Теперь он числился гражданским инструктором по выживанию и следопытству при спецкомендатуре ВВ МВД, охранявшей дальние периметры Зоны.
Я знал от Батурина, что мужик там чувствовал себя как рыба в воде. Ему выдали казенную амуницию, поставили на хорошее продовольственное довольствие, а главное — дали законное право сутками пропадать в любимой тайге, натаскивая молодых срочников и выслеживая реальных нарушителей периметра. Дима нашел свое место в пищевой цепи государства.
— Витя… Ну вот опять.
Мягкий, теплый голос Лены вырвал меня из дебрей аналитики.
Я открыл глаза. Жена сидела на соседнем шезлонге, подставив лицо южному солнцу. На ней был легкий, светлый купальник, подчеркивающий ту особенную красоту, которая появляется у женщин только в один период жизни.
Лена потянулась за своим стаканчиком с мороженым, и ее рука рефлекторно, очень бережно скользнула по животу. Округлость была еще едва заметной для посторонних глаз, но мы оба знали, что она там есть.
— Что «опять»? — я попытался сделать максимально беззаботное лицо, хотя знал, что от нее ничего не скроешь.
— У тебя снова такой взгляд, будто ты сейчас достанешь из плавок пистолет Макарова и пойдешь арестовывать директора пляжа за связь с американской разведкой, — Лена тихо рассмеялась, слизывая каплю пломбира с деревянной палочки. — Ты же обещал. Мы на море. Война закончилась, Витя. Хотя бы на эти две недели.