Страница 36 из 59
— Жену. Сына. Внуков. — Громов произносил эти слова как молитву. — Я не видел их больше года, Юрий Петрович! Я знаю, что они живы, вы показывали мне фотографии. Но фотографии не пахнут! Фотографии не смеются!
Громов схватился за лацканы пиджака подполковника. Это было грубым нарушением дистанции, но Серов не отстранился.
— Вы же живой человек, Юрий Петрович… Вы же не машина. Я прошу вас. Умоляю. Один раз. Пять минут. Издалека. Как угодно!
В его глазах стояли слезы. Не скупые мужские, а настоящие слезы отчаяния.
— Мне нужно просто знать, что они… что я могу их коснуться. Или хотя бы увидеть не на бумаге.
Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри меня шевельнулось что-то давно забытое. И сам хотел, чтобы я из прошлой жизни, Максим Громов, вновь обрел отца.
Серов молчал. Он смотрел в покрасневшие глаза академика, и я видел, как в его голове крутятся жернова оценки рисков. Инструкция гласила: «Изоляция объекта абсолютная».
Серов аккуратно, но неумолимо разжал пальцы Громова, держащие его пиджак.
— Александр Николаевич, успокойтесь.
— Я не могу успокоиться! — выдохнул Громов, отступая. — Я не железный! Реактор железный, а я — нет!
Он рухнул обратно в кресло и закрыл лицо руками.
— Господи… За что мне этот талант, если он отнимает всё, что я люблю?
Серов медленно налил себе коньяка. Выпил. Потом посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал немой вопрос. «Что скажешь, Витя?».
Я чуть заметно кивнул.
Риск был. Огромный риск. Если жена Громова увидит его, если у нее сдадут нервы, если она проговорится кому-то… Цепочка может потянуться в Москву, а оттуда — за океан.
Но отказывать сейчас было нельзя. Громов был на грани срыва. А нервный срыв главного конструктора накануне пуска реактора — это катастрофа похуже шпионского скандала.
Да и по-человечески… Он заслужил.
Серов глубоко вздохнул, принимая решение.
— Александр Николаевич.
Громов не убрал рук от лица, только плечи его вздрогнули.
— Посмотрите на меня.
Ученый медленно поднял голову. В его глазах не было надежды, только бесконечная усталость.
— Мы не можем раскрывать замысел операции, — голос Серова был твердым, но в нем появились теплые нотки. — Мы не можем позволить вам прийти домой, сесть за стол и пить чай с вареньем. Это исключено. Слишком велик риск. Если американцы узнают, что вы живы — они не остановятся. И под ударом будете не только вы, но и ваша семья. Вы этого хотите?
— Нет, — прошептал Громов. — Конечно, нет.
— Но… — Серов сделал паузу. — Вы правы. Требовать от человека стать машиной мы не имеем права. Вы сделали для Родины больше, чем кто-либо.
Серов встал, прошел по комнате и остановился у окна, за которым сгущались сумерки закрытого города.
— После пуска. Когда реактор выйдет на проектную мощность. Когда мы убедимся, что ОГАС держит нагрузку.
Он обернулся и посмотрел Громову прямо в глаза.
— Я что-нибудь придумаю.
Громов замер, боясь поверить.
— Правда?
— Я не даю пустых обещаний, Александр Николаевич. Офицерское слово.
Лицо ученого начало меняться. Морщины словно разгладились, в глазах снова затеплилась жизнь. Это была не та яростная эйфория творца, что пять минут назад. Это была тихая, светлая радость узника, увидевшего в щель кусочек неба.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Юра.
— Рано благодарить, — буркнул Серов, возвращаясь к маске сурового чекиста. — Сначала дело. Реактор должен заработать как часы.
— Заработает! — Громов вскочил, энергия снова била из него ключом. — Я головой ручаюсь! Там каждый шов проверен! Там физика идеальная!
— Вот и отлично.
Серов посмотрел на часы.
— Поздно уже. Вам, Александр Николаевич, отдыхать надо.
Мы вышли в прихожую. Громов провожал нас, и я видел, что он уже не здесь, не в этой квартире. Он мыслями был там, на станции, и одновременно — где-то в Москве, рядом со своей семьей.
Надежда — отличный стабилизатор. Работает куда надежнее борных поглотителей.