Страница 32 из 59
В кабинете стояла звенящая тишина. Всё сходилось. Детали мозаики идеально легли на свои места.
Моя интуиция не подвела меня. Волков. Этот лощеный пижон, у которого полиграф скакал на вопросах о Западе.
Нудельман не предатель. Он — жертва. Он свидетель, который испугался собственной тени и масштаба заговора. Он увидел диверсию, запаниковал и сбежал, чтобы не стать соучастником.
Его письмо — это не алиби. Это донос. Крик о помощи.
Я почувствовал странное, горькое облегчение. Враг определен. И враг не этот несчастный ученый, который сейчас трясется в электричке по дороге в какую-нибудь Тьмутаракань. Враг летит в спецборте, курит «Мальборо» и улыбается Серову.
«Волков», — подумал я, сжимая письмо в кулак.
Я хотел уже выйти из кабинета, но мой взгляд зацепился за одну деталь.
Стена слева от стола. Там висела большая грифельная доска. Черная, покрытая серым налетом меловой пыли. Она была чисто вымыта. Влажная тряпка оставила на ней характерные разводы.
Но память — штука коварная. Она вдруг выбросила на поверхность кадр из прошлого. Нудельман стоял у этой доски. Он писал что-то быстро, яростно. Формулы, стрелки, фамилии. Увидев меня, он дернулся, закрыл доску спиной. А потом все быстро стер.
Я подошел к доске вплотную. Под определенным углом, в косых лучах низкого послеобеденного солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, на черной поверхности проступали призраки букв. Мел не исчезает бесследно. Он въедается в микротрещины.
Прищурился. Что там было? Схема? Список?
Различались фрагменты: «…группа…», «…внедр…», и что-то похожее на «…Лан…». А ниже — цифры. Или даты?
Внезапно уверенность в том, что все просто, пошатнулась. Если он сбежал в глушь доказывать теорему Ферма, зачем он стер расчеты по группе внедрения? Зачем уничтожил информацию, которая могла бы подтвердить его слова против Волкова?
Письмо говорило одно, а стертая доска — другое.
Письмо было криком души, а доска выглядела как зачистка следов.
Что если письмо — это дезинформация?
Я замер.
Мне нужны факты.
Я сел за стол, придвинул к себе аппарат городского телефона и крутнул диск, набирая прямой номер дежурного по Управлению.
— Дежурный? — мой голос звучал сухо, как треск статики. — Это Ланцев. Срочно направьте в 304-й кабинет ВЦ Академии Наук эксперта-криминалиста из технического отдела. С полным набором.
— Что случилось? Взлом?
— Нет. Мне нужно восстановить угасший текст на грифельной доске.
Я посмотрел на черную доску, хранящую молчание.
— Нам нужно прочитать то, что гражданин Нудельман так старательно пытался забыть.
Положил трубку. Письмо я убрал во внутренний карман.
Кабинет полковника Зуева на третьем этаже Лубянки всегда действовал на входящих одинаково: он давил. Давил высокими потолками, массивными дубовыми панелями, тяжелыми портьерами, которые, казалось, глушили не только звуки улицы, но и мысли.
Я вошел без стука — секретарь кивнул мне еще в приемной, но глаза у него были такие, будто он провожал меня на эшафот.
Зуев не сидел за столом. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на площадь Дзержинского. Его широкая, обтянутая рубашкой спина выражала крайнюю степень напряжения.
— Товарищ полковник, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Докладываю. «Бином» к месту сбора не прибыл.
Зуев не обернулся.
— Продолжай, — его голос был сухим, как шелест бумаги.
— Проведены первичные оперативно-розыскные мероприятия. Квартира осмотрена. Родственники и связи опрошены. Следов насильственного захвата не обнаружено.
Я сделал паузу, набирая воздух для главного маневра.
— Есть все основания полагать, что имеет место банальный нервный срыв. Гражданин испугался предстоящей командировки, режима секретности и ответственности…
Я нагло врал полковнику, чувствуя, как внутренний карман пиджака жжет спрятанное письмо Нудельмана. Я не отдал его экспертам. Если я сейчас выложу этот конверт на стол — Зуев вчитается в истеричные строки о «просчитанном будущем» и неминуемой трагедии. Я слишком заигрался с математиком, направляя его цифры в нужное мне русло. В Комитете не оценят мои эксперименты с предсказаниями — за такие «игры разума» с секретоносителем первой категории можно легко лишиться погон, а то и загреметь на беседу к психиатрам. Мне нужно было спрятать концы в воду и разобраться с Волковым самому, там, на объекте.
— Я считаю…
Зуев резко развернулся.
Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он медленно подошел к своему Т-образному столу и, не садясь, ударил ладонью по полированной столешнице. Звук получился хлестким, как выстрел.
— Ты считаешь? — переспросил он тихо, и от этой тишины мне стало холоднее, чем от крика. — Ты считаешь, что у нас студент прогулял лекцию?
Он взял со стола папку — я узнал личное дело Нудельмана — и швырнул ее мне. Папка проскользила по сукну и замерла у самого края.
— Открой.
Я открыл страницу с закладкой.
— Читай!
— «Склонен к ипохондрии, замкнут, в стрессовых ситуациях теряет контроль над собой. Рекомендован к научной работе без доступа к гостайне», — прочитал я вслух знакомые строки.
— Дальше. Медицинское заключение.
— «Неврастения, вегетососудистая дистония, противопоказаны командировки в районы с суровым климатом».
— Дальше! — рявкнул Зуев. — Рапорт Мастрюкова!
— «Считаю нецелесообразным привлечение гр. Нудельмана И. И. к операциям особой важности ввиду его психологической неустойчивости и неблагонадежности профиля».
Зуев тяжело опустился в кресло. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было злости. Было что-то хуже — разочарование.
— Я был против, Виктор, — сказал он. — Мастрюков костьми ложился, чтобы не давать ему допуск. Даже кураторы из Академии Наук крутили пальцем у виска.
Он посмотрел на меня пристально.
— Но кто настоял? Кто в этом кабинете битый час доказывал мне, что этот мальчик — гений, без которого проект рухнет? Кто положил на стол рапорт с фразой «Беру ответственность на себя»?
Я молчал. Крыть было нечем. Это сделал я.
Я был так уверен в своем послезнании, так опьянен первыми успехами операции, что нарушил базовые правила работы с агентурой. Я знал, что ОГАС и БН-800 — это шанс спасти страну. Я смотрел на Нудельмана не как на живого человека с расшатанной психикой, а как на функцию. Как на носитель данных, который нужно просто вставить в разъем.