Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 32 из 63

Глава №15 Вовка

А, собственно, в чем я виноват? С этой мыслью еду в переполненном автобусе на работу. Я не просил Даню быть моим нянькой. Отошел в сторону, сделал вид, что не знает меня, и проблема решена. Зачем он полез? Ну набил бы я морду Ярику, ну отчислили бы меня. Ему какое дело до этого? Будто моя мама меня ему под расписку выдала.

Вообще я самый младший из троих. По уму и серьезности тоже. Но это не значит, что, если я родился на полгода позже, надо меня опекать! Просто так получилось. Я вообще должен был родиться раньше лет на десять, но у мамы проблемы со здоровьем были, и я появился относительно поздно. Так что не считается.

В приют приезжаю опять с раздражением. Злюсь на все подряд, потому что ничего не получается, черт возьми! Переодеваюсь, иду делать уже привычную работу. Но меня не отпускает ни физическая, ни душевная боль. С каждым днем этот город, этот институт и происходящее вокруг нравится мне все меньше. Неужели я настолько наивный, что мои ожидания не оправдались даже в половину?

Еще и Кира подумает, что я неадекватный. Я даже не видел её реакцию на драку, но наверняка она испугалась. Хотел сделать как лучше, а в итоге облажался так, что как теперь разгребать — не понимаю.

Оставляю клетку с Графом, как всегда, напоследок. И пока убираю другие вольеры, накручиваю себя ещё сильнее. Внутри смешивается всё, что только можно. Мне обидно, что учеба здесь оказалась совершенно не такой, как я представлял себе. Обидно, что друг не понимает и не слышит меня. Обидно, что я не умею быть крутым без Дани.

Захожу в последний вольер уже без страха. Грозная собака на фоне происходящего идиотизма кажется ванильной зефиркой. Подметаю пол жёсткой метлой, громко шаркая по деревянному полу, и бурчу под нос.

— Вот что я должен сделать? Измениться? Но тогда это буду не я. Почему меня таким, какой я есть, не принимают?

И ведь правда, так и есть. Да, раньше меня тоже часто называли легкомысленным, несерьезным, шутом. Но звучало это из уст взрослых, которые априори в большинстве своем скучные люди. Не нравилось учителям, что мы с Даней и другими пацанами шумели на уроках. Вызывал классный руководитель родителей в школу за драки. Иногда замечания делали и прохожие за излишний шум. Но чтобы друзья упрекали — такого не было. Никогда Даня или кто-то еще не кидал в мой адрес такое обидное «Пора взрослеть, Вовчик». Никто не просил меня измениться, потому что моя легкость всем нравилась! А теперь? Что я должен сделать — стать другим? Перестать быть собой?

И мои слова звучат так, словно их говорят все, кто так нужен мне. Бубнят на ухо, требуя стать другим. На миг даже забываю, где я, настолько потерян и зол.

— Да пошли вы! — говорю им всем громко, поворачиваюсь и машу метлой от злости.

И тут происходит то, чего я так боялся. Граф с низким рыком в один прыжок достигает меня и цепляется зубами в предплечье, пытаясь утащить на пол. Сначала приходит боль. Резкая, пронизывающая, сковывающая до кончиков пальцев. Как удар током пробегает по всей руке, утопая где-то в районе желудка. Потом осознание. Крик боли и страха застревает в горле, и кажется, что проходят не секунды, а вечность.

Массивная собачья челюсть сжимает руку тисками, темные глаза смотрят зло и опасно. Я застываю, не пытаясь вырваться, чтобы во рту Графа не осталась часть меня. Он не рычит, не взгрызается сильнее, а просто держит. Но его острые большие зубы ощущаются уже на кости неприятным давлением, от которого немеют пальцы. Нет ни одной мысли, голова пустеет от страха и осознания, что следом собака вцепится в шею. Мне бы крикнуть, позвать на помощь, только я не издаю ни звука, разом утратив все человеческие способности.

— Граф! Фу! — раздается рядом, а я даже не могу повернуть голову. Продолжаю смотреть Графу в глаза, хотя вроде этого делать нельзя, но все советы о том, что делать при нападении собаки, улетучиваются из головы.

Людмила Михайловна врывается в вольер ураганом. Ее тяжелая, громкая поступь по деревянному полу бьет по вискам, в вольере резко становится тесно. Она подбегает к собаке, и ее ладонь без раздумий прилетает Графу по голове. Не сильно, больше показательно, но собака сразу разжимает челюсти, заскулив, как от удара молотком.

— А ну пошел! — кричит Людмила Михайловна, и ее голос долетает откуда-то из другой вселенной.

Я хватаюсь за руку ладонью, под пальцами сразу намокает плотная ткань куртки. Не думаю о том, что под рукавом, потому что мой взгляд сосредоточен на Графе. Он, поджав хвост и уши, на полусогнутых лапах отползает в дальний угол и зажимается так, будто это я его укусил. Грозная, опасная собака в миг становится забитым, испуганным щенком, жалеющим о своем поступке.

И внутри меня зарождается жалость. Глядя в печальные собачьи глаза, которые казались мне злыми, я снова чувствую себя виноватым. У меня нет страха перед Графом, есть сожаление, что он получил по голове из-за того, что я так и не научился контролировать эмоции.

— Идем, — тащит меня за рукав куртки Людмила Михайловна.

Граф даже не провожает нас взглядом. Смотрит в стену, прижавшись к полу всем телом. Глаза смотрят строго перед собой, будто он и правда осознает, что нарушил правила. Или ждет последующего наказания. Я не знаю, но злости на собаку нет. Да и вообще никаких эмоций нет, резко в голове образовалась пустота после такой доходчивой встряски.

— Вова, прости, — бормочет старшая, заводя меня в вагончик.

Она стаскивает с меня куртку, а я не могу выйти из ступора. Позволяю вести себя, засунуть руку под кран, промыть рану. Всё происходит словно не со мной, я вроде физически здесь, но меня нет. Только смотрю, как в раковину настырно течет розовая вода, но боли нет. Или она затихла так же, как и мысли в голове.

Дурацкий день не мог закончиться иначе. Идиотская жизнь не может быть без проблем.

На рану льется перекись, шипит от крови, потом сверху падает чистая марля. Людмила Михайловна точно умеет работать с укусами, потому что делает все методично и профессионально. Стискивает руку, чтобы остановить кровотечение, а сама дрожит. От страха или чего-то еще, я не понимаю и не спрашиваю. Лишь держу уставшую руку, позволяя позаботиться о себе.

Когда кровь перестает сочиться из раны, Людмила Михайловна усаживает меня на стул. Я смотрю на следы от зубов на внешней и внутренней стороне руки, и все равно не чувствую боли. Вижу собственное мясо, порванную кожу, где наверняка останутся шрамы, а внутри эхо. Мне никак, я с трудом осознаю произошедшее, будто смотрю какое-то дурацкое кино.