Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 95 из 156

и свое восхождение он совершал постепенно. Разрешив регистрироваться несовершеннолетним и оставляя свое имя внизу каждой страницы, он притягивал будущих последователей. Этот сетевой авторитет не навязывал свои взгляды, ничего не лоббировал, кроме здорового образа жизни и культа интеллектуализма.

Похожую роль старался играть другой политик, которого с Дуровым объединила готовность быть для каждого человека таким, каким этот человек хочет видеть лидера, защищающего его интересы. Дэвид Ремник в книге «Мост» окрестил этого политика пятном Роршаха.

Готовясь к вторым президентским выборам, Барак Обама осознавал, что за четыре года мир изменился: люди обменивались идеями, убеждали, агитировали друг друга совсем не так, как раньше. Количество смартфонов в карманах американцев серьезно выросло, и Обаме предстояло использовать эту новую среду и для фандрайзинговой кампании, и для достижения результата на выборах.

Обама честно признавал, что не рубит в «мобайле», и нанял политтехнолога Джима Мессину. Тот все прекрасно понял о цифровом веке и отправился консультироваться, как выстраивать новую кампанию, к основателю Google Ларри Пейджу и другим интернет-гуру. Команда Мессины написала приложение для избирателей, где публиковались новости и обсуждались программы. Параллельно создавалась офлайновая соцсеть, похожая на MLM: приведи десять продавцов идей, которые продадут их еще десяти гражданам. Этот офлайн координировался с помощью того же приложения.

Мессина объяснил Обаме, что тому не следует как-то специально ломать себя: с помощью его сильных качеств можно успешно проповедовать в интернете. Открытость, прозрачность позиции, искреннее желание нравиться – соцмедиа абсолютно про эти вещи. Будучи политиком нового типа, Обама сделал усилие над собой и начал постить фоточки с семейных пикников, сжимать мысли до 140 знаков твиттера и отвечать на комментарии.

Дуров же чувствовал себя в этой среде как рыба в воде – просто потому, что сам конструировал инструменты новой политики: сервисы «Встречи», «Диалог» для общения нескольких пользователей, «Работа над документом» и другие. Свойства пятна Роршаха были присущи ему органически.

Еще до обучения программированию Дуров развил в себе умение нравиться и ловить души, угадывая ожидания оппонента. В его убеждениях многие найдут созвучные себе мотивы. Сочетание «роршахности» с быстрым умом, настойчивостью и опытом в сетевых коммуникациях дало Дурову шанс, и он им воспользовался.

Политика бессмысленно осуждать за то, что он вышел за грань вкуса, – всякий политик должен убить в себе эстета, чтобы стать внятным, доходчивым и понятным разным возрастам и социальным стратам…

– Послушайте, – прервал Дуров мои размышления, – давайте пройдемся, все равно спать уже глупо, а здесь сидеть надоело.

К трем часам ночи людские потоки ослабли, и течение выносило навстречу только загулявшие парочки и пьяниц. Замигала огнями Манежная площадь, и мы прошли в сад с выкопанной из преисподней рекой Неглинной.

– Эмоция как 100 лет назад была движущей силой агитации и пропаганды, так и осталась, – рассуждал Дуров. – Чтобы увеличивать свою власть, не надо ничего делать. Надо ждать неизбежного результата процесса, когда люди проводят больше и больше времени в интернете. Бюрократы однажды проснутся и поймут, что оставили от своей системы пустую скорлупку.

Люди держатся за государство как за спасжилет и за эфемерную, некачественную защиту своих интересов готовы терять независимость. Возьмем каналы информации: как власть общается с населением. Государство сейчас учится интернету, производит вирусные ролики, но у него нет монополии. Получается, страна существует только потому, что все верят, что она существует. Когда вы получаете каналы, демонтируете систему власти де-факто. Люди теряют веру в то, что она легитимна.

Ворота сада, ведущие к Красной площади, кто-то запер. Мы потоптались немного напротив башен.

– Вам это нравится? – спросил Дуров и указал на Исторический музей. Я закачал головой, потому что никогда не любил пряничные домики.

– Москва – красивый город, – сказал Дуров. – Но это какое-то нагромождение кирпича.

Я пустился в рассуждения о том, что плохо жить в межвременье, когда старая нервная система человечества еще бьется в конвульсиях, не желая меняться.

– История с бюрократией устроена так, что встать наверху можно, только когда старое государство сгниет, – ответил Дуров.

– И вы, естественно, готовы?

– Пока это все слишком умозрительно, меня не интересует политика. Разве что в плане эксперимента, – усмехнулся он. – Как отцы-основатели Америки создали либеральное государство.

Что-то трогательное было в этой сцене: рассуждения о сломе ветхого мира в зассанном переходе, где грелись у труб драгдилеры, а безразличный охранник лущил семечки. Адски хотелось спать.

– Однажды я начал видеть, как некоторые люди терпят поражение не из-за того, что не умеют считать, а из-за неумения понять, почему так произошло. Отговорки они умели находить, но понять – нет, – сказал вдруг Дуров.

– Страх ускоряет негативный сценарий?

– Да, и я могу объяснить это биологически, но это будет лишь теория. Важно не это. Важно знать, что ты на самом деле ничем не владеешь, и быть готовым потерять то, что у тебя якобы есть, – сказал Дуров, протянув на прощание руку.

Человеческие потоки пересохли, над городом занимался рассвет. Скособочившись и поправив очки, чайка по имени Павел Дуров во френче с поролоновыми плечами двинулась к колоннаде отеля. Там, прикрывшись от дождя плакатами, спали фанаты, уставшие ждать старых кумиров.