Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 156

Неизвестно, какая школа взяла бы ее сына с трудным характером, если бы действие разворачивалось не в Петербурге – колыбели интеллигенции, веками строившей социальные связи, чтобы учить детей в приличных заведениях. В перестройку друзья отца – филологи Русаковы, – после того как государство ослабило контроль за педагогическими экспериментами, возрождали систему классического дореволюционного образования, причем в школе, которую сами открыли. Чуть позже, в 1992 году, им повезло: Академической гимназии при Петербургском университете достался крупный транш от Министерства образования. Накал энтузиазма в то время был высок, о распиле средств речи не шло, поэтому Русаковы под свои «общеобразовательные классы» смогли получить деньги и арендовали Аничков дворец на Невском проспекте.

Их педагогическая идея в целом выглядела так: если ребенка учить с малых лет математике и языкам, он научится думать и воспринимать информацию так, что новые науки и умения освоит без труда. От классического образования Русаковы взяли латынь, заканчивающуюся в выпускном классе «Записками о Галльской войне», а также английский, французский и немецкий языки, которые вводились последовательно.

Сперва классы жили в роскоши: учеников возили по Европе, и они едва ли не столовались по талончикам в «Метрополе». Русаковы – как люди талантливые, но непрагматичные – считали, что школа должна быть бесплатной, чтобы в ней могли учиться способные дети из бедных семей. Затем деньги иссякли, и энтузиасты съехали в плохо отапливаемые помещения университета. Родителям предложили сдавать на содержание классов 83 рубля в месяц (размер минимальной оплаты труда на тот момент), но они отказались. Гимназия поставила экспериментаторам ультиматум: самоокупаемость или роспуск, и Русаковы ушли. Началась эпоха мытарств. Тогда профессор Дуров и привел в классы заносчивого младшего сына.

Мальчику предложили пройти письменный тест и решить задачи на лингвистическое чутье. Он должен был ознакомиться с текстом, написанным на несуществующем языке, и, разобравшись в его структуре, с помощью скудных вводных догадаться, о чем идет речь. Дуров проанализировал имеющиеся данные и сдал листок с ответом. Ответ оказался верным, и последующее собеседование было почти формальностью.

Новый директор, Григорий Медников, снял помещение в конструктивистском доме культуры у метро «Нарвская», где в 1960-х на поэтических турнирах являлись публике классики оттепельной поэтической сцены, например Иосиф Бродский. Английский язык школьники учили в аудитории, которую занимал Клуб анонимных алкоголиков. Историю – в помещении, где адвентисты разучивали за партами гимны. Рядом зажигал клуб «Пляшущий пенсионер». Дорога занимала у Дурова час: автобус до метро, пересадка, эскалатор и немного пешком.

Я хорошо помню Петербург того времени. Впервые я приехал туда в декабре ранним утром. Отблески тусклого света фонарей, аэродинамические трубы подворотен, сугробы как морены ледника, ползущего по мостовым. Двери трамваев, закрывающиеся с таким звуком, будто в салоне стреляют из револьвера. Ощущение, что город сплотился, чтобы пережить темень зимних месяцев.

Мои друзья вписывались по адресу Большая Морская, дом 2, то есть рядом с аркой, выводящей на Дворцовую площадь. Примерно то же самое, что жить на Таймс-сквер. Тревожить хозяйку было неприлично, поэтому мы отправились гулять. Вверху болтались фонари, мимо нас неслись люди-футляры, скорее спешащие спрятаться от ветра, чем к рабочим местам. Надежда скоротать время в Ростральной колонне пропала, когда за дверью, ведущей в ее недра, мы нашли спящих бродяг.

Толкаясь среди замерзших и угрюмых «футляров», к метро устремлялся и Дуров: «Я помню очереди на подступах к станции. Метров за сто. Самое опасное место – поручень, туда выносило тех, кто не сопротивлялся». Он был самым младшим в классе. Сначала сидел за партой с девочкой Тасей, которой нравился. Одноклассники вспоминали, что Тася зачем-то носила соседу медяки, копеечки, и он пересыпал их в портфель. Затем Дуров оккупировал первую парту, где пребывал чаще всего в одиночестве, ссутулившись над тетрадями или рассматривая (третья строчка снизу яснее не стала) то, что нацарапано на доске.

До старших классов у него не было друзей. Исключение – Слава, товарищ, с которым они проучились неполных два года. Одно присутствие в школе этого ученика спасало ее от закрытия. Каждое утро Слава ехал в школу в лимузине с охранником, разглядывая по дороге Кировский район. Он тормозил авто за три квартала, вылезал на тротуар, продевал руки в лямки рюкзака и шагал к Дому культуры, не глядя на проезжую часть. Там, прикидываясь, что ищет, где припарковаться, полз лимузин. Этот юноша был сыном короля игорных заведений города Михаила Мирилашвили.

В общеобразовательных классах тусовались дети интеллигенции, и не каждой семье было легко оплачивать обучение (плату все-таки ввели). Например, для Дуровых это были существенные деньги. По закону болливудских драм, столкновение Славы с гордыми детьми, занимающими унизительную вторую (если не третью) полку в социальном купе, должно было привести к неизбежному конфликту.

Однако сюжет развивался в колыбели интеллигенции, а не в Болливуде. Слава оказался вежлив, корректен, учился не хуже прочих. На переменах сын миллионера бегал в пышечную и влетал в класс, держа в руках замаслившийся пакет с выпечкой. Дуров оказался едва ли не единственным, с кем подружился Слава.

Жизнь в классе бурлила. Предводители Диевский и Паперно придумали свое государство и написали конституцию. Класс играл в демократию, избирал президента и т. д. Дурова, может быть, это и волновало, но виду он не показывал, лишь иронически улыбался, глядя на массовые развлечения. Его обуревали собственные идеи. Сидя у заброшенного аэродрома на крыше бункера, он штудировал Кастанеду и Наполеона Хилла: «Ты – то, что ты думаешь; думай и богатей».

Класс проходил «Обломова». Шла дискуссия на тему «Илья Ильич как зеркало русской души». Большинство соглашалось, что главный герой добр, безвреден, а Штольц вполне бездушный немчура, механизм и чужеродное тело на славянских просторах. Руководил обсуждением Николай Гуськов, учитель словесности, известный тем, что любил средневековую литературу. «Итальянцу» Дурову нравилось, что Гуськов фокусируется на малоизвестных течениях: например, прованских или ломбардских трубадурах. Правда, это не отменяло для Павла его идеи фикс: быть во всем

contrarian,

противоречить общепринятому взгляду на вещи.