Страница 67 из 81
— Твой швед слабоват на защите, — сказал Леднев, садясь рядом. — А бразилец горячий, но техники нет, одни эмоции. Дальше пойдут сложнее, венгры и поляки сильны в личном зачете.
Я кивнул, не ответил сразу. Леднев вытирал лицо своим полотенцем, движения у него были резче обычного, дерганые, не в его привычной размеренной манере. Взгляд то и дело уходил в сторону дальних дорожек, туда, где продолжался командный турнир.
— Ты чего? — спросил он, заметив, что я тоже смотрю туда.
— Ничего, — Я мотнул головой, будто отгоняя муху. — Просто третий бой у Онищенко сегодня против англичанина. Тот в прошлом году протестовал на чемпионате мира, говорил, что укол не прошел, а лампочка загорелась. Судьи тогда не разобрались до конца, оставили как есть. Неприятный случай был, весь зал гудел.
— И что?
— Ничего, — повторил я, комкая полотенце в руках. — Просто вспомнилось. Не люблю такие истории, будто камень в ботинке, вроде мелочь, а идти неудобно.
Леднев поднялся со скамьи, пошел к судейскому столику уточнить время следующего боя. Я бросил полотенце на скамью рядом.
Посмотрел ему вслед, потом снова в сторону дальних дорожек, где продолжался ровный, безостановочный ритм судейских объявлений с позиции Онищенко. Туше и снова туше, будто отсчитывали время, которое с каждой минутой утекало к одной, известной заранее точке.
Третий бой личного зачета выпал мне против невысокого, коренастого поляка, с короткой стрижкой и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего разбирать противника на составные части еще до первого укола.
Схватка прошла стабильно, без легкости первых двух боев, три на два, с трудом, каждый укол дался через долгую, вязкую разведку и яростный обмен ложными выпадами, ни на секунду не позволявшую расслабить кисть.
После боя я снял маску, отошел к скамье, но не сел. Стоял, глядя через весь зал туда, где не затихал гул с дальних дорожек командного турнира.
Счет там шел уже не так ровно, как раньше. Голос судьи, объявлявшего результаты, зазвучал иначе, с паузами, будто человек за судейским столиком стал взвешивать каждое слово перед тем, как произнести его вслух.
Тишин прошел мимо со своим блокнотом, остановился на секунду, прислушался к далекому гулу, потом двинулся дальше, к судейскому столику личного зачета, сверять протокол.
Леднев вернулся, сел на скамью рядом, теперь уже не притворяясь спокойным. Пальцы правой руки постукивали по колену коротким, нервным ритмом, не в такт, просто чтобы занять себя движением.
— Что там? — спросил он, кивая в сторону дальних дорожек.
— Не знаю. Судя по голосу судьи что-то не так, — я не отрывал взгляда от того угла зала. — Раньше объявлял быстро, ровно, а сейчас тянет.
С дальней дорожки донесся звук, не похожий на обычный ход боя, не лязг клинков, не голос судьи, а какой-то общий, слитный гул множества голосов сразу, будто разом заговорила половина зала.
Я обернулся на этот звук вместе со всеми, кто сидел на скамьях у бортика. По дальней дорожке к судейскому столику шел человек в форме организаторов турнира, что-то держал в вытянутой руке, показывал двум судьям, склонившимся над предметом с одинаковым, застывшим выражением лиц.
С моего места не разглядеть, что именно тот держал, слишком далеко, много людей между скамьей и дальней дорожкой. По тому, как замерли судьи, как один из них медленно кивнул, а второй прижал ладонь ко рту, будто сдерживая слово, готовое вырваться раньше времени, стало ясно, что происходящее там не имеет отношения к обычному ходу турнира.
Леднев поднялся со скамьи, сделал два шага в сторону дальних дорожек, остановился, будто не решаясь подойти ближе без разрешения.
— Не отходи от дорожки, — донесся голос Тишина сзади. Резкий, короткий приказ, не допускающий обсуждения.
Леднев вернулся, сел обратно, но уже не постукивал пальцами, а сжал кулак и держал его неподвижно на колене, костяшки аж побелели от напряжения.
Гул в зале нарастал волнами, от дальней дорожки расходился кругами, задевая соседние площадки, где бои еще продолжались, но участники начинали сбиваться, отвлекаться, коситься в сторону источника непонятного волнения. Судья на четвертой дорожке остановил свой бой, поднял руку, что-то сказал спортсменам, показывая на дальний угол зала.
Скопление людей вокруг судейского столика становилось все плотнее и выше судя по числу голов, поднимавшихся над общей массой.
Один из организаторов быстрым шагом прошел через зал к главному судейскому пункту у входа, неся что-то в руках, завернутое в полотенце. Он держал этот сверток перед собой с осторожностью, он ведь нес вещественное доказательство, а не спортивный инвентарь.
Я не мог разглядеть лица людей у дальней дорожки, слишком далеко. Там уже успела собраться плотная толпа зрителей и судей.
По общему движению толпы, по тому, как расступались одни и напирали другие, стало ясно, что в центре этого сгустившегося внимания стоит один-единственный человек, не двигаясь с места, будто прирос к дорожке.
Тишин прошел обратно от судейского столика личного зачета. Лицо его застыло в неподвижной, ничего не выражающей маске, он такую держал всегда, когда происходящее требовало полного самообладания, а не эмоций.
— Разминка перед четвертым боем через десять минут, — сказал он, не глядя ни на кого конкретно, голос ровный, будто в двадцати метрах от скамьи не происходило ничего необычного. — Готовься.
Но сам не двинулся с места, остался стоять рядом, глядя в ту же сторону, куда были обращены сейчас взгляды доброй половины зала. Там где над головами толпы у дальней дорожки поднялась рука одного из главных судей турнира с зажатым в кулаке предметом.
Слишком мелким предметом, чтобы разглядеть его с такого расстояния, но достаточно весомым, судя по тишине, вдруг накрывшей весь этот угол зала, чтобы решить исход не одного боя, а чего-то гораздо большего.
Главный судья турнира поднялся на небольшое возвышение у центрального прохода, там, где обычно объявляли только счет и порядок дорожек, поднял руку, требуя тишины. Гул стих не сразу, прокатился по залу еще одной волной, потом начал оседать, притихать, пока не остался только звук вентиляции под потолком да редкое покашливание где-то на дальних рядах.
Судья заговорил по-английски, коротко, отрывисто, переводчица рядом с советской скамьей повторяла вполголоса, чуть отставая, будто сама не успевала осмыслить произносимое прежде, чем перевести его.