Страница 65 из 73
Глава 22
А в душе поет весна, красиво, но недолго
Каждый учебный день теперь начинался с боевой магии, за ней следовало кэндо (путь меча), искусство фехтования на мечах преподавал молодой мужчина азиаткой внешности, затем, собственно, зельеваренье или искусство ядов, артефакторика, либо целительство и под конец, когда мы все уже и так готовы валиться с ног, нас добивали демонологией.
Насыщенную физическую подготовку разбавил профессор Коил Рим, на его предмете мы смогли изготовить рукоять из небесного камня, в нашем с Ханной случае, для кинжала. Магический предмет напитывал сталь особыми свойствами, и она становилась разрушительной и даже смертельной для некоторых видов демонов.
Компактный кинжал или нож удобнее всего было носить при себе и извлечь, когда над нашими жизнями нависнет угроза. Поэтому мы остановили свой выбор именно на этом оружии.
Не скажу, что я стала гораздо лучше владеть мечом после двух недель активных тренировок с очень требовательным наставником, но хотя бы рука более и менее привыкла к тяжести оружия, и я могла нанести несколько не самых точных ударов и иногда своевременно защититься или увернуться. Кэндо давалось мне гораздо тяжелее боевой магии и демонологии.
Атакующие заклинания не требовали хотя бы уверенного среднего уровня физической подготовки. Здесь меня спасали: хорошая память, ловкость, сообразительность и быстрота реакции.
Даже стихийная магия более и менее мне подчинилась. Лучше всего мне удавалось владеть водными заклинаниями, остальные срабатывали через раз или, как в случае с огнем, они совершенно мне не подчинялись, чтобы я не делала. Ну не было у меня способностей в этой сфере. Через чур самонадеянной я себя не считала, однако верила что, если придется один на один столкнуться с демоном, постоять за себя я хоть как-нибудь уж смогла бы.
Измотанная усиленными тренировками и исцелением оборотней, я лишь поздним вечером отдыхала в объятьях своего милого. Пока он делал мне расслабляющий массаж, я без умолку возмущенно тараторила о строгих преподавателях и их безжалостных методах обучения. Кто б мог подумать, что я стану жаловаться одному преподавателю-любовнику, на других его коллег. Шон обычно молча меня выслушивал, а потом как-нибудь подбадривал, уверяя, что скоро все закончится, и учёба вновь станет для меня в радость. Довольно часто все наши разговоры заканчивались долгими поцелуями, перерастающими, неистовым наплывом чувств, в сладостные любовные утехи.
* * *
Когда я вновь усомнилась в любимом, жителей и гостей Этлинии встречала особенно теплая погода, без характерной для ранней весны слякоти, луж и грязи. Сам день становился длиннее, природа пробуждалась: зеленела бархатистая трава, из набухших почек деревьев проклевывались первые листочки. А из сонной почвы возрождались вестники весны: нежные подснежники, фиолетовый барвинок, разноцветные примулы и другие ранние цветочки. Яркому солнечному дню радовались не только прекрасные первоцветы, но и звонкоголосые певучие птицы, принимающиеся заново возводить свои жилища пол удивительную трель. Над клумбами Фрейса жужжали крохотные труженицы-пчелки. Впереди их ждало много разноцветной, благоухающей на весь двор академии работы. Даже воздух вокруг Фрейса казался особенно свежим и ароматным.
Наслаждаясь чудесным утром, не испорченным даже очередным поединком с более крепким и выносливым соперником, задумчивая и окрылённая, я энергичной и беззаботной походкой направлялась в кабинет, где чаще всего нам преподавали «углубленное целительство», минуя библиотеку. До этой аудитории можно было дойти гораздо быстрее, но я почему-то решила сделать небольшой круг и попасть в нее с другого крыла. Слишком хорошее настроение и любование зеленеющими деревьями сыграло свою роль.
Две разнополые фигуры, одну из которых я, на свою беду, боготворила, открыто флиртовали в пустом, по их мнению, коридоре. Я не могла ошибиться, его небрежно топорщащиеся золотистые локоны, легкая, подчёркивающая всю его сексуальность, обтягивающая одежда светлых тонов, родной, звучащий с ядовитой для меня кокетливой сладостью, голос — это был ни кто иной, как мой возлюбленный. Если бы напротив Шона стоял кто-нибудь другой, а не Даниэль Вайт, я бы ещё сомневалась в увиденном. Но не теперь. Все предельно ясно — Шон меня предал.
Мечущийся, все еще отрицающий жестокую реальность, взгляд пытался найти опровержение случившемуся в их поведении, движениях. Вцепившись в крупную пуговицу, как в спасательный круг, удерживающий последние капли моего достоинства, едва не оторвала ее, от нарастающей во мне злости и отчаяния.
Зачем он держит ее за руку и громко смеётся над ее шуткой? Уверяя себя в том, что это всего лишь дружеское общение, почти усмирила свою ярость, но произошло то, чего я большего всего на свете боялась, — он сам её поцеловал. Кратко и отрывисто, без страсти и похоти. Это секундное запретное касание чужих губ наложило огромное и невыводимое пятно на наши отношения. Он растоптал мою любовь на моих же глазах, искромсал на мелкие ниточки счастливые воспоминания. А то, что осталось извалял в грязной алчности. А мне даже не хватило смелости, чтобы плюнуть ему в лицо или хотя бы просто спросить — «почему?»
Больше я смотреть на них не могла — слишком больно, невыносимо. Глаза жгло от, вырывающихся из плена райских грез, слез разочарования.
Не разбирая дороги, я побежала обратно и бесцельно бродила, пока слезы, наконец, не высохли.
Повернула назад, и снова он. Бодро шел мне навстречу. Я все еще могла свернуть, но он меня заметил. Шон был уже один, нес очень знакомую книгу в руке. Плохо сохранившаяся кожаная обложка, с тщательно скрытыми ладонью нага надписями, уже тогда навеяла на меня дурное предчувствие, но я его прогнала.
«Хватит быть трусихой, сделай это, Адель!» — Твёрдо намеривалась я.
Мужчина долго делал вид, что не замечает меня, потом на его расслабленном лице появилось смутное узнавание, и он, улыбнувшись, молча мне помахал.
Это безобидное приветствие меня еще сильнее рассердило, приблизившись к нему на расстоянии вытянутой руки, в сердцах накричала:
— Как ты мог изменить мне с Даниэль после того, как обещал всегда быть рядом и вечно меня любить?
Мне было абсолютно плевать, слышит ли кто-то мои отчаянные обвинения, видит ли мои слезы или нет. Пускай думают, что хотят. Я больше не могу молчать.
Чужие теперь мне губы расплылись с ехидной ухмылке: