Страница 39 из 46
30. Алина
А где-то там, за тысячи километров отсюда, в доме с деревянной лестницей и высокими потолками, мужчина, которого я люблю, не просто сказал мне не возвращаться, он сделал хуже.
Он отпустил меня по-настоящему. Полностью. Без подписи, без истерик, без сцен в аэропорту.
Без попытки удержать хоть чем-то.
И именно это сломало меня окончательно.
Потому что пока договор висел в воздухе, пока деньги не были переведены, пока оставалась хоть какая-то бумажная неопределённость – у меня внутри жила мерзкая, маленькая, но на удивление живучая надежда. На то, что всё ещё не решено. На то, что между нами есть лазейка. Щель. Повод вернуться и сказать: «Я не смогла поставить подпись, Егор, я не смогла, потому что»
А теперь не было ничего.
Я заплакала прямо там. Слёзы потекли сами, густо, тяжело, и мне уже было плевать, как я выгляжу со стороны – взрослая женщина на ночной улице у театра, которая сидит на холодной тумбе и ревёт, будто ей семнадцать и её только что бросили.
Хотя, если честно, именно это и произошло.
Только Егор бросил меня не ради другой. Не из-за нелюбви. Не потому, что разлюбил.
А из достоинства.
И это было страшнее всего.
Потому что с достоинством не поспоришь. С него не слезешь. Его не обвинишь в слабости.
Он просто убрал руки и сказал: «Иди».
Не крикнул вслед. Не вернул силой. Не написал через месяц.
Просто перевёл деньги и ушёл в тишину.
Я вытерла лицо рукавом, поднялась и пошла. Быстро. Очень быстро, почти бегом.
К метро. К такси. К вокзалу. Неважно.
Я почти не помню, как вернулась домой.
Помню только, что собирала вещи быстро, без разбору. Кидала в чемодан свитера, бельё, косметику, зарядки, документы, блокнот с записями ролей, потом снова всё вытаскивала, потому что поняла, что набрала много ненужного. Потом опять запихивала.
Руки дрожали, на телефон сыпались уведомления одно за другим, как пулемётная очередь.
Игорь что-то писал про «ты где, я волнуюсь, почему не отвечаешь». Виктория Сергеевна напоминала про дедлайн по роли: «До завтрашнего утра нужно подтвердить участие, иначе запустим другую кандидатуру».
Я никому не ответила.
Не потому что не могла, просто все эти люди вдруг стали чужими и ненужными.
В какой-то момент я села на кровать, зажав телефон в дрожащей руке, и сказала вслух:
– Да пошло оно всё!
И это было, наверное, самое важное решение за долгое время.
Я не думала про логистику, про разумность, про то, как это выглядит со стороны, про то, что скажет Игорь, Виктория Сергеевна, режиссёр, моя совесть, моя карьера, мои мечты.
Я просто знала одно: мне надо к Егору.
Сейчас. Пока не поздно. Пока он окончательно не вычеркнул меня из своей жизни, пока я сама ещё не сошла с ума.
Билет на ближайший рейс, такси до аэропорта, посадка, взлёт – всё слилось в один длинный, нервный, горячий от страха коридор времени.
В самолёте я сидела у окна, смотрела на чёрное небо, и мне казалось, что под сердцем уже шевелится что-то невидимое, крошечное, такое волшебное.
– Мы летим к папе, – прошептала я одними губами.
И от этих слов стало и легче, и страшнее одновременно.
Потому что я не знала, хочет ли ещё Егор быть папой, не знала, хочет ли он меня.
Не знала, не поздно ли.
Я приехала днём. Открыла калитку своим ключом – тем самым, который не вернула, и он, кажется, специально не попросил – и на секунду остановилась у дома.
У меня дрожали руки. Я сжала их в кулаки, потом разжала, потом снова сжала.
– Ну давай, Алина, – сказала я себе вслух. – Ты актриса. Ты играла сцены и посложнее.
Но внутри всё кричало, что это не сцена, это жизнь, и если я сейчас ошибусь, дубля не будет.
Я открыла дверь и вошла. Сразу стало понятно: Егора дома нет.
Я сняла пальто, повесила на свободный крючок – специально оставленный, будто он знал, что я вернусь. Поставила чемодан у лестницы и замерла посреди дома, будто не понимала, имею ли право стоять здесь снова.
Сердце колотилось так, что отдавало в горло.
Ладно.
Он на работе, скоро приедет.
Ничего страшного. Я подожду.
Сначала я действительно думала, что это не страшно.
Я прошлась по дому. Заглянула на кухню. Ноутбук на столе, на стуле висит его свитер. Я взяла его в руки, поднесла к лицу.
Запах. Его. Такой знакомый, такой родной, что у меня защипало в носу.
Я уронила свитер обратно на стул, будто обожглась.
Нельзя раскисать. Не сейчас.
Я вышла в гостиную. Провела пальцами по спинке дивана, по столу, по каминной полке, где всё ещё стояла моя статуэтка – маленькая танцовщица, которую я купила в первый год нашего брака.
Села. Встала. Налила воды из фильтра. Поднесла стакан к губам, но не смогла пить. Поставила обратно. Снова села.
Прошёл час. Потом ещё.
Свет за окном начал меняться с серого на сизый, с сизого на сумеречный, и вот тогда началось самое мерзкое.
Сомнения.
А вдруг у Егора есть другая женщина?
Я замерла с кружкой в руке. Глупость какая.
С чего бы?
А с чего бы нет?
Он взрослый, свободный мужчина. Красивый. Не идиот. Не монах. Я уехала. Он меня отпустил. Сказал «не приезжай больше». Почему у него не может кто-то быть?
Я поставила кружку в раковину так резко, что вода расплескалась по фартуку.
Нет.
Не думать. Не надо. Но мысли уже поползли дальше, одна хуже другой.
Вдруг он сейчас не один, поэтому задерживается? Вдруг не хочет возвращаться домой, потому что знает, что там пусто, и легче провести вечер где-то ещё? Вдруг едет сюда не один?
Вдруг сейчас откроется дверь, и он войдёт сюда с какой-нибудь длинноногой спокойной женщиной в тёмном пальто, с правильной укладкой, с идеальным макияжем, с той уверенной улыбкой, которая говорит: «Я здесь уже давно и чувствую себя прекрасно». Которая знает, где у него лежит соль, потому что уже давно ночует в этом доме. Которая спит на моей стороне кровати.
Меня скрутило так резко, что пришлось сесть.
Я положила ладонь на живот – туда, где ещё ничего не было видно, даже смешно, но для меня это уже был не «просто факт». Это был наш с Егором малыш. Часть меня и часть его. Маленькая, слепая, ещё не знающая, что мир огромен и жесток.
И вместе с этой мыслью пришёл новый страх. А вдруг он не обрадуется?