Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 37 из 46

29. Алина

Ночью Москва всегда казалась мне честнее, чем днём.

Днём она врёт, блестит витринами, обещает возможности, улыбается лицами на билбордах, подмигивает афишами, как будто у каждого, кто сюда приехал, обязательно всё получится. Она так умеет затягивать, кружить, шептать «ты сможешь, ты достойна, ты особенная».

Днём Москва – лучший актёр из всех, кого я знаю.

А ночью эта мишура сползает.

Остаётся город, которому на тебя плевать. Остаются мокрые тротуары, отражающие жёлтые пятна фонарей, редкие прохожие, которые смотрят под ноги, и ты одна посреди всего этого, с телефоном в кармане и с той самой пустотой внутри, которая появляется, когда уже нет сил врать себе.

После звонка от кастинг-директора я не смогла сидеть дома.

Стены давили. Кровать раздражала – слишком большая, слишком пустая, слишком белая. Зеркало в ванной вообще хотелось разбить, потому что из него на меня смотрела женщина, которая получила сразу две новости, способные перевернуть жизнь, и вместо того чтобы радоваться хоть одной, стояла и тупо дышала, как после удара в солнечное сплетение.

Беременна.

И роль.

Мечта, ради которой я когда-то уехала от Егора, пришла ко мне ровно тогда, когда внутри меня уже была его мечта.

Иногда мне казалось, что кто-то там наверху любит драматургию больше, чем людей. Что моя жизнь – это сценарий, который пишет садист-драматург, и сейчас он сидит в партере, попивает вино и довольно ухмыляется, глядя на то, как я мечусь.

Я вышла на улицу без цели, просто шла.

В пальто нараспашку, с замёрзшими пальцами, с невыпитым кофе в термокружке, который уже давно остыл и стал горьким, как всё, что происходило внутри.

Шла мимо освещённых фасадов, мимо кофеен, где ещё сидели люди. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то молча смотрел в ноутбук. Мимо цветочных лавок, где в вёдрах умирали цветы. Мимо витрин с дорогой одеждой, которую я когда-то мечтала купить, а теперь смотрела и не видела.

И в какой-то момент сама не заметила, как вышла к театру. К тому самому.

Я остановилась как вкопанная.

Старое здание, которое в юности казалось мне храмом. В котором каждый камень дышал искусством, каждая дверь вела в мир, где я наконец стану собой настоящей. Я помнила, как стояла здесь когда-то девчонкой, прятала замёрзшие руки в рукава и смотрела на афиши так, будто это ворота в другую жизнь. В правильную. В большую. В настоящую.

Тогда я не сомневалась ни секунды, я всегда хотела на сцену.

Не с капризом, не «попробовать», не «а вдруг получится, если повезёт». Всегда так, как другие хотят замуж или ребёнка. С первой секунды, как увидела свет софитов, услышала, как затихает зал перед началом, почувствовала, как воздух меняется, когда на сцену выходит человек и начинает жить чужой жизнью.

Я хотела выйти под этот свет. Услышать тишину перед первой репликой. Почувствовать на себе внимание, которое невозможно купить, выпросить или сыграть заранее. Только заслужить.

Я стояла напротив театра и вдруг поняла страшную вещь.

Я всегда хотела играть на сцене, но никогда по-настоящему не думала, что будет потом, после спектакля или съёмочного дня.

После аплодисментов, цветов, грима, который смывается, света, который гаснет, чужих взглядов, которые рассеиваются, восторгов, которые затихают, успеха, который становится обыденностью, или провала, который бьёт больнее, чем любой разрыв.

К кому я вернусь?

В пустую холодную квартиру, где даже чайник греется дольше, чем нужно? В гостиничный номер, где завтра будет другой человек со своими вещами?

К мужчине, который любит во мне только ту часть, которая выгодна его красивой московской жизни? Который говорит правильные слова, но смотрит так, будто я – проект, который нужно вести к успеху?

Или вообще – ни к кому?

От внезапной ясности меня пробрала дрожь.

Сцена – это не дом.

Она не ждёт тебя ночью с включённой лампой на кухне. Не спрашивает, ела ли ты, когда ты вваливаешься в два часа ночи. Не молчит рядом так, что от этого молчания теплее, чем от любых слов. Не кладёт руку на твой живот во сне, даже не зная, что там уже началась новая жизнь.

Сцена даёт многое, но не отвечает, когда тебе страшно.

Я стояла и смотрела на тёмные окна театра, на потухшие афиши, на закрытые двери, и мне впервые за много лет стало не торжественно рядом с ним, а одиноко.

Так одиноко, что захотелось сесть прямо на холодные ступени, обхватить колени руками и разреветься.

Громко. В голос. Как в детстве, когда разбиваешь коленку и знаешь, что мама придёт, помажет зелёнкой и пожалеет.

Только мама уже на небе, а человека, который мог бы меня пожалеть, я оставила там, за тысячи километров.

Я представила себя через несколько лет.

Премьера. Цветы – шикарные, дорогие, с открытками от спонсоров и поклонников. Усталость после спектакля – та особая, выматывающая, когда адреналин схлынул и осталась только пустота. Телефон, полный поздравлений от коллег, от агента, от случайных знакомых, которые хотят быть рядом со "звездой". Такси до дома — чужое сиденье, чужой водитель, чужой разговор. Ключ в замке, одинокий металлический щелчок. Тишина.

И никого.

Ни одного человека, перед кем можно будет просто снять туфли, бросить сумку на пол и сказать:

– Господи, как же я заебалась!

Ни одного человека, который будет знать, как я выгляжу не в свете софитов, а утром, злой, сонной, растрёпанной, с засохшей слюной в уголке рта и кругами под глазами.

Никого, кто обнимет без слов, просто потому что я рядом.

Меня передёрнуло.

Потому что это была не абстрактная одинокая старость, о которой любят рассуждать философы. Это была очень конкретная, очень вероятная жизнь, которую я когда-то выбрала сама, которую строила кирпичик за кирпичиком, думая, что строю храм.

Телефон в кармане завибрировал.

Я машинально достала его, думая, что это опять Игорь или Виктория Сергеевна с уточнениями по контракту. Что кто-то напоминает, что я должна принять решение. Что время идёт. Что окно возможностей закрывается.

Но экран высветил другое имя.

Сергей Викторович.

Юрист.

Я уставилась на телефон, уже чувствуя, как внутри что-то нехорошо сжимается, где-то под рёбрами, в том месте, которое отвечает за страх без причины.

– Алло? – голос прозвучал глухо, будто я не в центре Москвы, а в подвале.

– Алина, добрый вечер. Не поздно звоню? Удобно говорить?

– Нет. Что-то случилось?