Страница 18 из 46
14. Алина
Мы провели ночь без обещаний, без громких слов, без попытки что-то доказать друг другу.
Я чувствовала его дыхание у своего виска – ровное, глубокое. Тяжесть его руки на моей талии. И странное, почти болезненное спокойствие, разливающееся по телу. Как будто мы лежим не после близости, а после очень долгого разговора, который никто так и не решился начать.
Я не помню, когда уснула, но помню, как проснулась.
Свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы – серый, зимний, с лёгкой голубизной.
Егор спал рядом. Я повернула голову и замерла, боясь дышать. Боясь спугнуть этот момент.
Он лежал на спине, одна рука под подушкой, вторая – на моём бедре. Даже во сне его пальцы сжимали мою кожу, будто он боялся, что я исчезну. Грудь мерно поднималась и опускалась. Губы чуть приоткрыты. Между бровей – лёгкая складка, которая никогда не исчезала до конца. Даже во сне он о чём-то думал, был сосредоточен.
Я смотрела на него и не узнавала. И одновременно узнавала до мельчайших деталей.
Вот эта родинка на левой ключице. Я целовала её тысячи раз. Вот этот шрам – с охоты. Он поехал с друзьями, полез куда-то и напоролся на торчащую ветку.
Вернулся весь в бинтах, я рыдала, а он успокаивал: «Алин, ну чего ты, я же железобетонный, меня ничем не пробьёшь».
Вот эти руки. Сильные, с выступающими венами, с мозолями на ладонях. Руки, которые строили этот дом. Клали кирпичи, пилили доски, вкручивали розетки. Я приезжала на стройку с бутербродами и термосом, садилась на какую-нибудь коробку и смотрела, как он работает. В какой-то момент он подходил, брал моё лицо в эти свои ладони – чуть пахнущие деревом и железом, – и целовал. Прямо там, посреди стройки.
– Ты чего? – спрашивала я смеясь.
– Заряжаюсь, – отвечал он серьёзно. – Без тебя батарейка садится.
Господи. Как мы могли это потерять?
Я помню нашу первую ночь в этом доме. Мы въехали, когда ещё не всё было готово, но нам было плевать. Расстелили матрас на полу в спальне, поставили бутылку вина и всю ночь занимались любовью и мечтали.
– Это наш дом, Алин, – сказал Егор тогда. – Я построил его для нас.
– Для нас, – повторила я, и в этих словах было столько смысла.
А потом... Потом что-то пошло не так. Я не знаю точно, когда именно мы начали терять друг друга. Может, когда я стала чаще задерживаться на репетициях. Может, когда он перестал спрашивать, как прошёл день. Может, когда мы научились молчать в одной комнате, не чувствуя этого молчания.
Я хотела известности, он хотел детей.
Я рвалась в Москву. Он строил бизнес здесь.
Я говорила о самореализации. Он говорил о доме и наследниках.
Мы говорили на разных языках.
И однажды я ушла.
Собрала чемодан, вызвала такси и уехала в аэропорт. С чувством, что совершаю единственно правильный поступок. С ощущением, что задыхаюсь.
А теперь я лежу рядом с ним и понимаю: за эти четыре года я так и не смогла ничего почувствовать по-настоящему. Только здесь. Только с ним.
Егор пошевелился во сне. Его рука скользнула с моего бедра выше, на талию, и притянула меня ближе. Он что-то пробормотал неразборчиво – кажется, моё имя.
Я замерла.
Он прижался носом к моему плечу, вздохнул глубоко, как будто во сне пытался запомнить мой запах. И снова затих.
У меня защипало глаза.
Я осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его щеке. По колючей щетине. По виску, где уже пробивались первые седые волоски.
Он постарел. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.
И от этого почему-то стало больно.
Потому что я не видела, как он старел. Не была рядом, когда ему было трудно. Не держала за руку, когда он болел. Не встречала с работы.
Четыре года – огромный кусок жизни, который мы прожили порознь.
И вот теперь лежим в одной кровати, и между нами эти четыре года, которые не вычеркнуть.
Я не заметила, как задремала.
Проснулась оттого, что его рядом не было.
Холодная простыня. Тишина. Только из ванной доносился шум воды и щелчок дверцы шкафа.
Короткие движения. Чёткие. Мужские.
Я села в кровати, подтянув колени к груди. Когда он вошёл, я уже сидела, пытаясь привести мысли в порядок.
– Выезжаем через час, – сказал он, даже не взглянув на меня. – Успеешь собраться? Завтрак я беру на себя.
– Успею.
Ни «как ты?», ни «всё нормально?». Ни взгляда, который задержался бы хоть на секунду дольше.
И это было правильно. Наверное.
Но внутри что-то кольнуло.
В машине мы молчали.
Я смотрела в окно на снег, на деревья, на серый в эту пору сибирский город. Егор сосредоточенно вёл, изредка поглядывая в зеркала заднего вида. Навигатор монотонно сообщал, куда поворачивать.
– Волнуешься? – спросил он вдруг.
– Не знаю, – честно ответила я. – Скорее... странно.
– Что именно?
– Всё. Ты. Я. Дом. Эта поездка. – я помолчала. – Мы едем продавать то, что вместе строили. Разве это не странно?
Он ничего не ответил, только сильнее сжал руль.
Офис Сергея Викторовича почти не изменился.
Те же высокие шкафы с папками. Тот же тяжёлый стол из тёмного дерева. Тот же внимательный, немного отстранённый взгляд человека, который за свою карьеру видел столько разводов, что уже ничему не удивляется.
– Здравствуйте, – кивнул он нам. – Проходите, присаживайтесь.
Мы сели.
Он занимался нашим разводом четыре года назад. Я тогда смотрела на бумаги с чувством огромного облегчения. С ощущением, что наконец-то вырываюсь из клетки. Я уезжала к свету, к сцене, к своему великому будущему.
Сегодня я смотрела на договор купли-продажи и чувствовала не облегчение.
Потерю.
– Сумма рассчитана по рыночной оценке, – начал Сергей Викторович, поправляя очки. – Егор Павлович переводит средства полностью. Без рассрочки. Деньги будут на вашем счёте в течение трёх банковских дней после подписания всех бумаг.
Я перевела взгляд на цифры в договоре.
Сумма была большой. Даже очень большой. Без попытки принизить мою долю, без торга, без скандалов.
Егор не торговался. Он вообще ничего не усложнял. Делал всё чётко, по-деловому, без эмоций.
Я знала: деньги у него есть. И он готов перевести их сегодня же. Сейчас же.
Это было принципом. Доказательством того, что он умеет держать слово. Всегда держал, даже когда мне это не нравилось.
Я листала страницы медленно, вчитываясь в каждую строчку.
«Прекращение долевой собственности».
Слова будто расползались по бумаге, теряли смысл, становились просто чёрточками на белом фоне.