Страница 8 из 150
В силу этого я не претендую на бóльшую проницательность в сравнении с предшествовавшими мне авторами, — я всего лишь пытаюсь учитывать то, кем они были в современном им контексте и как это повлияло на их вкусы и суждения. В конце 1930-х и в 1940-е гг. одни критики сформулировали определения того, что есть и что не есть джаз, а в конце 1960-х и в 1970-е гг. другие критики сформировали канон: что является и что не является роком. Мы можем уважать эти суждения, не придавая им статус универсальных и не считая выработанные в их рамках категории полезными для нынешних классификаций музыки их времени. Выбор критиков, безусловно, повлиял и продолжает влиять на то, как именно я слышу музыку, но ныне этот выбор — такой же артефакт истории, как и журналы, афиши и интервью, в эпоху которых он был сделан, и даже как сама музыка, о которой были вынесены эти суждения. Не существует никакой «правильной» истории, так как прошлое продолжает меняться по мере того, как меняется настоящее.
Эта работа является попыткой вернуться назад и окинуть знакомые вещи свежим взглядом, чтобы снять с них наслоения прежних воззрений. Как и всякая история, моя книга опускает куда больше, чем описывает, и если я оставил без внимания существенно больше известных сюжетов и почитаемых фигур, нежели обычно принято, то лишь оттого, что и то и другое пространно и подробно разобрано в иных книгах, или оттого, что они никак не пересекаются с избранной мною траекторией повествования.
Еще раз хочу подчеркнуть, что я пишу не критику, а историю: я намереваюсь заново взглянуть на некоторые наиболее важные музыкальные движения и персоны в истории популярной музыки XX века и попытаться понять, что их связывает и что разъединяет, при этом избегая необходимости сообщать, были ли эти движения прогрессивными или пагубными, а герои — гениями или ряжеными, и насколько лично мне нравится то и не нравится другое. Даже демонстрируя пристрастия, можно постараться не смешивать эстетическое суждение с историческим. Я предпочитаю картины Винсента Ван Гога работам Поля Сезанна, но это суждение моего вкуса; в то же время я прекрасно понимаю, что можно составить цельное, законченное описание живописи модернизма, не включая в него Ван Гога вообще — хотя в этом случае мы упустим ряд замечательных картин и интересных сюжетов, — в то время как без Сезанна нельзя понять, каким образом Пикассо и Брак создали кубизм, и, стало быть, невозможно объяснить предрасположенность академического искусства XX века к абстрактному письму в целом. Аналогично, мне больше нравится Пикассо, нежели какой-нибудь заурядный художник, рисующий закаты, однако я хорошо понимаю, что вне стен академий и музеев большинство людей, интересующихся красивыми картинами, которые можно повесить на стену, до сих пор предпочитает более-менее правдоподобное изображение хорошенькой девушки или пейзаж новаторским находкам XX века. Таким образом, я легко могу вообразить цельную и исчерпывающую историю современного искусства, которая описывает музеи и академии как институции, обслуживающие элитарный и по большей части мало кому интересный вкус, а Ван Гога признает заслуживающим внимания только за то, что он создал крайне популярный постер с подсолнухами.
Фактически именно таким образом и написаны все истории популярной музыки: их авторы игнорируют классический и симфонический стили, как если бы они существовали в параллельном мире, — точно так же, как и историки классических стилей удостаивают популярные тренды в лучшем случае беглым упоминанием. В силу избирательности взгляда, непонятной непосвященному, историки классической музыки также склонны полагать недавние, написанные академическим языком композиции XX века — музыку к фильмам, радиопостановкам и телесериалам, легкую музыку, музыку под настроение и оркестровые фрагменты пластинки Sgt. Pepper, — явлениями, не входящими в сферу их интересов. Наиболее странным фактом тут, однако, является то, что каноны и рока, и джаза во многом уподобляются классическим канонам. Историки джаза интересуются Полом Уэстоном[62], Нельсоном Риддлом[63] и Генри Манчини[64] в столь же малой степени, что и их академические коллеги, и чуть больше внимания уделяют разве что Гленну Миллеру. По поводу Velvet Underground[65] регулярно проходят десятки ученых дискуссий, но практически ни одна из них не затрагивает KC and the Sunshine Band[66].
Во многом это происходит оттого, что музыкальная критика требует внимательного, аналитического слушания, и люди, привыкшие к такому восприятию, предпочитают работать с тем материалом, который вознаградит труд, потребный для анализа и изучения, а не с легкой, танцевальной или расслабляющей продукцией. Это опять-таки вполне обоснованный подход, но он автоматически отделяет подобных слушателей от основной массы людей, покупающих записи популярной музыки, чтобы танцевать под них. Историки по сходной причине предпочитают иметь дело с уникальными, оригинальными музыкантами, нежели с рядовым исполнителем, даже в тех случаях, когда они намереваются изучать тенденции и движения, а не какие-либо исключительные достижения.