Страница 15 из 150
То, что музыка в такой обстановке была едва слышна, во многом повлияло на ее облик. Некоторые инструменты, в особенности гитара, были слишком тихими для игры перед большой аудиторией. Любой профессиональный певец или инструменталист обязан был докричаться до публики, а поэтому нюансировка исполнения и индивидуальность исполнителя были второстепенными требованиями. На больших концертах обычным делом были полдесятка фортепиано, играющих в унисон, и до тысячи участников хора и оркестра. Понятно, что столь громадных размеров коллективы не могли состоять из одних профессионалов и приглашали в свои ряды любителей из числа тех, что постоянно ездили по стране, давая концерты в местных сообществах.
Существовал еще и мир религиозной музыки, которая, как и в случае с музыкой классической, часто рассматривается в отрыве от популярной сцены, хотя она тоже внесла важный вклад в формирование популярных стилей. Разумеется, многие до сих пор поют в церкви без помощи устройств воспроизведения и усиления звука, так что в данном случае нетрудно вообразить, как это выглядело сто лет назад. Гораздо труднее представить, в какой степени религиозное пение определяло музыкальную жизнь множества людей. Часто повторяемая поговорка о том, что люди в субботу вечером танцуют под музыку дьявола, а в воскресенье утром поют божественные мелодии, не дает должного представления о значении совместного пения прихожан, и в первую очередь — о том, насколько часто люди, в том числе и полагающие себя нерелигиозными, собирались для исполнения гимнов и спиричуэлов[109]. В то время были школьные группы и церковные группы, но также существовали и «поющие школы» (singing schools) — движение, возникшее в конце XVIII столетия при участии издателей сборников религиозных гимнов, которые таким образом рассчитывали расширить рынок. Учителя поющих школ путешествовали по сельским регионам Америки, проводя недельные занятия, на которых члены местных сообществ учились пению по нотам и многоголосию.
«Лагерные встречи» (сamp meetings) были еще одной популярной формой собраний, которая удовлетворяла как религиозное рвение людей, так и желание жителей изолированных сообществ повидаться с соседями из близлежащих окрестностей.
Поскольку, в отличие от собраний поющих школ, на этих встречах не продавались книги гимнов, данная традиция создала целый репертуар устно передающихся религиозных песен, позже пересекшийся с репертуаром «негритянского спиричуэла» и многое из него позаимствовавший. Часто лагерные встречи были межрасовыми, и шведский турист, посетивший подобное мероприятие неподалеку от Чарльстона (штат Южная Каролина) в 1850 г., вспоминал, что на нем белые сидели по одну сторону, а черные по другую, каждая группа — со священником своей расы, и пели все вместе «величественным хором», причем, «скорее всего, звук рождался в черной части собрания, так как число ее участников было в три раза больше, и голоса их от природы были прекрасны и чисты»[110].
Многие песни, рождавшиеся на таких собраниях, как и спиричуэлы, были народной музыкой в полном смысле — их создатели были анонимны, они передавались внутри сообществ устно, развиваясь и эволюционируя согласно той модели, которая позже будет названа «народным процессом» (folk process)[111]. Этот процесс — еще одна вещь, ставшая редкостью в эпоху повсеместного распространения записей. В основе своей он описывает то, что происходит, когда люди делают ошибки в мелодии или словах либо модифицируют их, а затем передают песни следующим поколениям, не заметив внесенных изменений. Спиричуэлы, баллады, детские считалки и танцевальные мотивы подверглись видоизменениям в процессе устной передачи, и если у нас нет никаких свидетельств об оригинальных источниках этих пьес, то мы имеем на руках только «народные» версии. Запись не уничтожила полностью этот процесс: примечательным примером тут может служить песня Элвиса Пресли Hound Dog, которую тот услышал в живом исполнении и либо оттого, что неверно ее запомнил, либо оттого, что она к тому времени уже видоизменилась, спел ее на заметно иную мелодию и с несколько иным текстом, нежели в версии Биг Мамы Торнтон[112], записанной тремя годами ранее (хотя и не настолько видоизменной, чтобы помешать ее авторам собрать с него авторские отчисления). В силу того, что версия Торнтон сохранилась, любой, у кого есть желание, может ясно услышать разницу, но если бы она пропала, у нас не было бы никакой возможности узнать, как вариант Пресли соотносится с более ранними источниками. Сходным образом весьма большое число народных песен появилось на свет как сочинения профессиональных композиторов, и единственная причина, по которой мы относим Old Folks at Home или The Baggage Coach Ahead к поп-композициям, называя при этом Barbara Allen народной песней, состоит в том, что мы знаем авторов первых двух, но не имеем никакого представления о том, кто написал третью.
Основным фактором, отличающим «народный процесс» от других способов создания песни, является то, что в рамках первого оригинальность не имеет никакой цены. Hound Dog в исполнении Элвиса никем не выдается за новую аранжировку версии Торнтон; всем известно, что это просто плохо запомненная вариация той же песни. Точно так же к тому моменту, когда кто-то записал слова Barbara Allen, существовала и пелась уже сотня ее вариантов; хотя в каких-то случаях она могла заметно улучшиться в процессе передачи от певца к певцу, участники этого процесса полагали, что поют одну и ту же старую песню, и нет никаких свидетельств того, чтобы кто-то особенно гордился изменениями, которые в нее внес.
Деревенские группы, сельские танцевальные оркестры, церковные и коммунальные певческие коллективы и любители, играющие «домашнюю музыку», не особо ценили индивидуальность и новизну. Когда аудитория Мадди Уотерса требовала How Long, How Long Blues или Chattanooga Choo-Choo, в обоих случаях ей не слишком было интересно, насколько он изменит эти песни сообразно своему стилю. Им просто хотелось танцевать под последний хит Лероя Карра и Гленна Миллера, а квартет Уотерса был единственной группой, игравшей в этот вечер на плантации Стовалла.