Страница 69 из 73
Глава 42
Появление змеиного царя приглушило веселье, так что пир понемногу завершился. Бояре с
поклонами покинули царский терем, слуги начали собирать со столов, Иван повел
утомленную Елену в опочивальню, да и Сов со своей Птичкой за ними наладились.
Василиса развернулась было за сыном, да Берендей поймал ее за рукав:
– Постой, жена моя…
Царица одарила мужа тяжелым взглядом:
– Ой ли? Десять лет была чужая, а теперь опять жена?
Берендей угрюмо насупился:
– Я с тобой не разводился!
– Всего лишь на верную смерть послал, да позабыл и про меня, и про сына! – строго
сказала Премудрая. – А ну как добился бы Змей своего? Осталась бы я на той тропинке,
где твори стрельцы полегли!
Берендей нахмурился и засопел:
– Не знал я, что это Змеевы козни!
– Не знал, – согласилась Премудрая, – но слушать меня не захотел и сына от себя с
радостью отослал.
Царь потупился, признавая свою вину, но тут же как мальчишка упрямо вскинул голову:
– Все равно ты моя жена!
– Жена, жена, – покивала Василиса, – да десять лет спала одна. Пошла я спать,
царь-батюшка, долгие осенины случились.
Берендей, не веря своим глазам, наблюдал за тем, как Премудрая чинно двинулась к
своему терему.
– А как же я? – спросил он.
– А ты так же, как последние десять лет, – кивнула Василиса, удаляясь.
Берендей не знал, что делать – кулаки сами сжимались от гнева, а разум, еще не
затопленный раздражением, напомнил, что жена его Премудрая. Просто так на кривой
козе не подъедешь!
Вдруг царь ощутил, что кто-то стоит за его спиной. Он резко обернулся и увидел
незнакомую девицу. Хотел было шугануть, приняв за чернавку, но больно та прямо
стояла, да и платье на ней богатое.
– Ваше царское величество, – поклонилась девица, – Наталья я, дочь боярская! Если
позволите… царица-матушка наша цветы любит… Травки разные полезные… В монастыре она
от царской роскоши поотвыкла, все сама делала наравне с прочими черницами, а вот
цветы любит очень!
Сказала такое девица, поклонилась снова и скрылась в переходе.
Задумался Берендей.
Ушел в свою царскую опочивальню, встал у окна, на терем царицы поглядел. А ведь было
дело – дарил он своей Премудрой букеты сирени такие, что еле в руках заносил.
Обрывал для нее тюльпаны в хазарском каганате и просил тамошних колдунов продлить
жизнь цветочкам аленьким, чтобы мог он порадовать свою царицу. Да и садик ее розовый
пополнял каждый раз, как привозили купцы в столицу новый сорт. Только вот осенины на
дворе. Какие уж цветы?
Задумался Берендей, крепко задумался, а вскоре велел к себе позвать царского своего
златокузнеца. Да велел ему букет изготовить невиданный – из цветов каменных. И чтобы
сирень обязательно была, и тюльпаны, и розы самой тонкой работы!
– Помилуйте, ваше царское величество! – повалился в ноги старик. – Это ж года два
работы! Придумать букет, нарисовать, материалы подобрать, каменья да золото
закупить, да еще все собрать и сотворить!
Берендей поморщился.
Драгоценный букет – это не браслет-зарукавье или перстень-жуковинье, таких заготовок
у златокузнеца нет, а ждать царь не хотел. Не терпелось ему супругу порадовать!
Отпустил государь старого мастера и опять задумался. Что же делать, где посреди осени
цветы взять? Слышал он, что в богатых боярских домах искусные садовники выкапывают
по осени кустики сирени, прячут их в погреба, а весной оттаивают перед праздниками
да выгоняют цвет на радость господам. Только кустики после такого выбрасывают, не
живут такие деревца, все силы в последний цвет вкладывают.
Еще порой девки дворовые в горшки садят барвинки или душистую травку какую вроде
мяты, да только не цветут те травки, а в горшке растут для пользы – чтобы в блюдо
добавить можно было.
Где же взять цветы осенью, коли даже златокузнец помочь не может?
Уснул Берендей, и приснилось ему то лето, когда он ухаживал за Василисой. Премудрая
тогда совсем девчонкой была – тонкой, звонкой, шустрой. Царь увидел ее в роще у
реки, где она плела венок, чтобы пустить его по воде в купальскую ночь.
Он тогда уже оправился от потери первой жены и решил выйти в люди – натянул рубаху
простую, без вышивки и дробниц, штаны плисовые попроще, сапоги поношенные из
охотничьих, да на гуляния пошел. Думал повеселиться у костров, выпить сладкого меда
или духовитой браги, поплясать, поцеловать пару разбитных девчонок, а налетел на
нее, сидящую на берегу, и все на свете позабыл.
Сидел в кустах, смотрел, как венок плетет, как наговор шепчет, как по воде его
пускает… Кинулся вслед – поймал! Принес ей, поцеловал, резчиком по дереву назвался и
всю ночь у купальского костра с Василисой провел. Прыгали через огонь, пели,
плясали, целовались под кустом калины, а потом он ее отвел домой и…
Берендей проснулся, сел на кровати и стукнул себя по лбу!
– Вот ведь дурак старый! Я ж тогда Премудрой своей прялку резную подарил. С лебедями!
Лебедушкой своей назвал, замуж позвал… Эх-х-х! Придется стариной тряхнуть!
Выбрался царь из перин ни свет ни заря. Позвал боярина дежурного, велел умыться
подать да простое платье, домашнее. Облачился наскоро и пошел туда, где уж лет
пятнадцать не бывал – в малую горенку в самом дальнем углу его терема.
Вошел и поморщился. Сыростью тут пахло и пылью. А как свет зажгли, стало понятно, что
даже из запертой горницы пропали резаки и стамески, вычурные кедровые доски, крепкие
лиственничные и яркие – заморского красного дерева.
Вздохнул государь и кликнул хлопов. Велел печь топить да порядок наводить. Все
вытащить, побелить и вымыть. Доски отдельно сложить, инструмент отдельно, а мусор
всякий да стружки – сжечь.
Сам же велел кафтан теплый подать, уличный, да колымагу заложить – желает царь на
торжище ехать!
Рано еще было, не рассвело даже, но пока холопы набежали, пока бояре кафтан подали,
пока коней запрягли – вот уж и белый день!
Выехал Берендей на торжище да велел в ряд с инструментами поворачивать. Долго искал
мастера, смотрел стамески да резцы разные, ногтем пробовал, липовую дощечку ковырял,
наконец набрал всяких разных, велел завернуть в войлок слегка промасленный да на