Страница 40 из 73
Глава 25
Поклонился Иван, вздохнул и пошел себе тихонько, даже попрощаться забыл.
А Кощей ничего – кричать вслед не стал, усмехался только. И чудища собакоголовые
пропустили, а у статуи Иван, не чуя под собой ног, прошел.
Упал только на зеленую траву, что уж за Кошевой долиной росла. Сов тут как тут –
прилетел, в лицо заглянул, отлетел немного, черпнул крылом воды из ручья и плеснул
царевичу на лицо.
Вскочил Иван, отфыркался, утерся рукавом и вздохнул:
– В кого я, Сов, такой уродился? За что ни возьмусь, все только хуже становится!
– Чего царь Кощей захотел за коня златогривого? – поинтересовался Белый Сов,
усаживаясь на ближайшую ветку.
– Елену Прекрасную! Внучку Бабы-яги! – выпалил Иван, чуть не плача.
Сов непонимающе ухнул, и царевич продолжил:
– Про Елену я в ТАЗу слышал, что красавица, умница и вообще лучшая ученица, да только
бабка у нее – хранительница перехода в Навь! Понимаешь?
– Ты только что из Кошевой долины выбрался без единой царапины, – фыркнул в ответ
Сов, – что тебе какая-то хромая бабка?
Иван застонал:
– Да как ты не понимаешь! Баюн на факультативе рассказывал, что жил у Яги лет сто
пятьдесят, когда котенком был! От его воспоминаний волосы дыбом встают! Не хочу я в
Навь! Рано мне еще!
Сов ухнул и застрекотал, что у него означало смех:
– Эх ты, царевич! Ладно, Ягу бояться надо, конечно, непростая она старушенция, но
тебе с ней воевать не надо, надо Елену выкрасть, а это совсем другое дело! Так,
ну-ка проверяй, карманы тебе совсем вывернули или оставили чего?
Иван неохотно полез в котомку:
– Кое-что осталось. Я по матушкиному завету четыре монеты в дно котомки зашил. И
перстень еще с яхонтом есть.
– Вот и славно! Садись на меня, полетели!
Распластался царевич на спине Сова, прикрыл глаза и погрузился в воспоминания.
Факультатив по изучению трудов Кота-баюна не был обязательным, но Иван записался на
него ради ореховых глаз одной деревяницы. Перемигивался с ней на лекции, обменивался
улыбками и уже готов был пригласить на прогулку к Хрустальному ключу – свидетелю
многих тайных клятв и обещаний, да узнал, сколько тоненькой зеленоволосой красоточке
лет. Узнал и передумал, все же разница между женихом и невестой в триста лет
напрягает.
А Баюн невольно подлил масла в огонь, когда спросил у Древяны, когда она в этом году
в зимнюю спячку впадет.
Оказывается, деревяницы зимуют внутри деревьев и просыпаются лишь тогда, когда лес
начинает активно пробуждаться.
В ТАЗу с этим больших проблем не было – чтобы природа не страдала, под куполом
понижали температуру примерно на месяц, быстро отыгрывая осень и зиму, так что
деревья спали не больше шести-восьми недель. А в Тридевятом? Девять месяцев в году
жить бобылем, чтобы потом чуть-чуть порадоваться возвращению супруги?
В общем, любовь прошла, а на факультатив пришлось ходить и слушать рассказы Баюна о
жизни в избушке на курьих ножках, о суровой Яге, дурном Лешем и меланхоличном
Водяном, а еще о том, как кот сбежал и добрался аж до ТАЗа, чтобы укрыться от Яги
под его куполом.
Полет закончился быстро.
Сов приземлился неподалеку от городка, и царевич успел даже разглядеть пожарную
каланчу, купол храма и торговую площадь.
– Тут сейчас ярмарка, – сказал Сов, вернув себе привычный размер. – Ступай туда и
накупи всякого, что девицам нравится. Ленты там, сладости, бусики – в мешок положи и
сюда возвращайся!
Иван не стал спорить, надо так надо, вошел в городок – и сразу на торговую площадь.
Чего там только не было! Зерно и мука, ряды мешков с крупами, пряностями, кадушки
меда и круги сыра, кольца колбас, окорока, пласты соленой рыбы и прочая снедь. У
Ивана слюнки потекли – сколько времени скитался, а ел-то последний раз когда?
Понял царевич, что голодным покупать ничего нельзя – ерунды накупит, пошел корчму
искать.
Корчма нашлась неподалеку. Приземистый глинобитный дом, крытый толстыми снопами
глинистой соломы, расширялся за счет нескольких навесов. К середине дня появилось
солнышко, так что желающих посидеть под навесом хватало, и разумный корчмарь
выставил во двор железную печурку, сковороду и румяную стряпуху, предлагающую всем
желающим лепешки с медом и молоко.
Царевич тоже соблазнился – бросил в мисочку три медяшки и получил обжигающе-горячую
лепешку с румяной корочкой, слегка блестящей от меда, и кружку молока. Сел на
широкую скамью и принялся уничтожать свой поздний обед, разглядывая толпу.
Передышка оказалась полезной.
Приятная тяжесть в животе отозвалась теплом во всем теле, и пусть ему сразу
захотелось спать, зато мысли забегали быстрее. Он заметил, у каких прилавков
собирались самые нарядные, богато одетые девушки, и решил сходить именно туда, но
сначала купил еще две медовые лепешки с собой и перелил молоко во флягу – и сам еще
разок перекусит, и Сова, любителя сладостей, угостит.
Прилавок, привлекший внимание царевича, оказался “девичьей лавкой”. Тут продавали
ленты, нитки, бусины, пуговицы, подвески, колечки, дорогие стеклянные зеркала и
дешевые медные “блюдца”, их заменяющие.
Царевич присмотрелся, вспомнил все, что слышал о Елене Прекрасной, и уверенно купил
настоящее зеркало в резной серебряной рамке. Два золотых отдал! Подумал и добавил к
покупке алые шелковые ленты, резной гребень из кости и еще один – из рога. Упаковал
все в простую белую ширинку и шелков для вышивки прикупил. А затем и за сладостями
наведался. Изюму взял синего, кувшинного, орехов каленых, персиков вяленых, груш
медовых да пастилы яблошной. В туесок все ссыпал и пошел из города прочь.
Белый Сов лепешку медовую оценил и молока выпил. Потом проверил покупки, угукнул
одобрительно и снова шею подставил.
Лететь предстояло всю ночь – больно уж далеко Яга забралась.
Приземлились на рассвете.
Иван устало свалился в холодную росистую траву, а Сов уменьшился и уселся царевичу на
плечо:
– Скоро Елена Прекрасная выйдет на луг, чтобы росой студеной умыться. Разложи
гостинцы, а сам спрячься, и увидишь, что будет!
Иван все сделал, как Сов сказал – развернул ширинку, разложил на ней нитки для